Удушье

«Ичиго. Ичиго. Ичиго…» Ее волосы волнуются в набегающей на берег волне. Намокшие, карамельного цвета, тягучие, плавные, ниточки, пахнущие теплотой парного моря. «Люблю». Солнце вызывает на ее нежной шее щекотку, ласкается за ухом, чувственно прижимается к щеке, заставляет улыбаться и прятать слишком счастливые глаза. В них отражается это солнце. Рыжее. «Такие девушки, как ты, должны улыбаться!» Сердце плачет слезами радости. Вены обжигает обретенная любовь. Кожу стягивает от морской соли, солнечной бронзы и ее обнимающих рук. Они родные, покрытые миром, излучающие добро. С тонкими ноготками, приятно царапающими кожу. С цепкими пальчиками, что не хотят отпускать ни на миллиметр. С плавными линиями от запястий до острых плечиков. Ее плечи блестят под крупными каплями и веселят глаз россыпью мелких родинок, манят к ним прикоснуться… «Почему я хочу тебя, а мы даже не на полпути к этому раю? Мы не едем туда. Ты не нежишься в рокочущем приливе. Я не целую твою разгоряченную под солнцем кожу. У нас ничего не выйдет». Уходить всякий раз от нее тихо, не сказав ни слова, это больно. Минуты мук ― водоворот, в котором тут же теряешься на отметке дна Марианской впадины. Смотреть оттуда на ту, которую жаждешь, но не можешь сделать своей. Лишь издалека мечтать до нее дотронуться. Пригладить по загоревшейся щеке. Уткнуться носом в растекшуюся по волосам медь. Чуть задеть нижнюю губу, украсть ее первый поцелуй, узнать, каким ароматом были те сливы, что она ела за обедом, и обнять… не страшась раскрошить реальность. От неисполнимых желаний сердце режут сотни Гетсуг, а сокрытие чувств прядет удавку на шею. «Из меня никудышный шифровальщик, но придурок ― что надо. За скудоумием прячу хрупкость надежд. За непониманием ― боязнь потерять тебя». Ее улыбке не нужен мертвец. Тот, который загодя схоронил свои кости. Тот, чье имя уже успело превратиться в притчу. Тот, что камышами пророс в берег реки и не в состоянии перебраться через стоячую воду. Она замерла под дождем десятилетней давности. «Моя мать никогда не вернется домой, а моим детям никогда не найти мой последний причал». В его мечтах их тоже трое. Их улыбки лучезарны, в глазах ― тепло двух самых красивых женщин, на щеках и макушках ― рыжие гены. Могли бы быть. Но их умерший с рождения отец не может оставить за собой путь, по которому за ним можно последовать. Бескрайнее Общество душ ― куда попадут они? Найдет ли он там и ее душу тоже? А если найдет, где гарантии, что она вспомнит, что вновь полюбит, что захочет остаться с ним по ту сторону вечности? «Прости, Иноуэ…» Герои, на самом деле, не так уж и смелы. Им тоже есть чего бояться. Посему Куросаки так хочется остаться внутри своего сна о парадизе на двоих и о том новом мире, что они могли выстроить вместе. А он вновь вынужден уходить. Из сна. Из ее жизни. Из Мира живых. Его создали именно таким, подделкой в настоящем, которого у сына синигами просто быть не может. ― Прости, Иноуэ. Она откликается мгновенно: опаляет привычным жаром щек и блеском в глазах. Она ждет. Все равно. Беззаветно. Бесстрашно. Так похоже на мать, которую он не сумел спасти. Очень похожа. До плача в сердце. И так хочется прижаться к ней, и поддаться неудержимому желанию отправиться на миг в прошлое, и остаться в том прошлом навек, а еще лучше и вовсе не рождаться. Лучше существовать только внутри своей матери, раз оказаться внутри так похожей на нее девушки не сметь себе позволить. ― Н-ничего, Иноуэ. Он должен оставаться к ней равнодушным, чтобы на сей раз защитить. Он не в силах ее отпустить, только не ее, не снова. Глупая улыбка и грустный вздох долетают в ответ. Ее ресницы жалеют влагой дрогнувшую кожицу под глазами. Рыжая одноклассница сглатывает ком, превращает обнадеживающую улыбку в мучительную, натянутую, приклеенную. Видеть ее, такую, каждый раз ― очередная жуткая смерть для него. И нет у них никакого будущего рая. «Прости, Иноуэ, что я ― твое удушье. Прости, что мучаю тебя своим деланным безразличием, прости, что душу тебя собой! Я и впрямь чудовище!» А ветер играет вечернюю тишь на ее медных струнах. Выкрашенные в запредельно-розовый лица, руки, одежды, сумки выглядят футуристическими. Закат на крыше школы навевает фантазии, сон. «Ичиго, Ичиго, Ичиго…» «Так люблю тебя, Орихиме». Рокот придуманного измученным сознанием моря. В тихой гавани его целуются двое, ничего не страшась и не думая ни о чем, кроме порой заканчивавшегося воздуха в их легких. Задохнуться от блаженной любви. Задохнуться от щекочущего нос бриза. Задохнуться от желанной безмятежности. Задохнуться в безоблачной солнечной вечности. Задохнуться в объятиях той, что никогда здесь не умрет. Рядом с человеком уже-синигами остается об этом только мечтать.