Вечно свежие шрамы

Лес над ними склоняется, плывет чернеющей зеленью, и дыхание, тоже одно на двоих, тяжелое и гнилое, если прислушаться, почти что синхронное, бьющееся в такт их шагов. Питер ступает уверенно, но мягко, неслышно, видя линии острова как на чьей-то ладони. Он знает каждую обломанную, неосторожно упавшую ветку и понимает, что здесь проходила Венди: кусочек ткани от полов её ночнушки тянется по траве, напоровшись на сучок. Долгожданная ухмылка ломает его губы, в немом порыве подсказывающая Дарлинг — беги. Беги всё дальше. Ибо он уже идет к ней. Птички в небе беспокойно кричат — услада для ушей. Они пытаются подсказать ей, девчонке, сливающейся с их белыми общипанными перьями, с которыми игрались мальчишки, что нужно ускориться, не жалея сил. А она всё идет, словно жить ей больше не хочется, а выигрыш трепещется у неё в кармане. Близко. Выигрыш у неё в руке. Она следует за его сгорбившейся фигурой, напряженно опущенными плечами, то и дело резко показывающимся профилем — охотник чует, но не видит. Предвкушение разгорается жаром у него в потрепанной груди, и он снова чувствует разливающуюся вязким потоком жизнь. Венди живая, с ней интересно. Её можно любить-убить. Эти два слова презабавно катаются у него на языке, срываясь в неслышном шепоте — бить... бить. Он забывает об одном. Венди живая, но вся она в его смерти. Когда-то убить должно было перевесить стальным ножом, холодом сквозящим в пальцах, не привыкших к обращению с оружием, но Дарлинг осторожна и чуточку мертва. Чтобы решиться на такое, нужно быть готовой умереть. Она это знает. Так что когда джунгли пронзает гром, и Питер с Венди замирают вдали, растянув ту нить, что связывала их, он слышит непреднамеренный звук — чей-то мраморный локоток стукается об намокшую древесную кору, чтобы удержаться от падения на выползающих из-под земли корней. Тепло щекочет ему ребра, пересчитывая каждую косточку. Ярко вспыхивает первая молния, пронзающая взбухшей фиолетовой веной накренившееся небо между ними. Пэн оборачивается резко, вбирая весь блеск дикого разряда, полоснувшего ему прямо по глазам красными огоньками. Я же говорил тебе, Венди. Надо бежать. Она замирает. Украденный кинжал в её руках начинает ходить ходуном. Питер расправляет плечи, нагло улыбаясь, всё выше приподнимая подбородок — он выглядит предвидевшим сейчас происходящее. Но этого не может быть. Венди хмурится. Венди страшно. — Хотела меня убить? — он спрашивает с того конца громко и четко, словно в его допущении нет ничего предосудительного, и это абсолютно нормально. Она видит его улыбку даже отсюда, изобилующую самодовольством, ужасающую, угрожающую ей, но Дарлинг может разглядеть ещё кое-что: то, как противно дергаются уголки его губ и как нетерпеливый блеск его глаз, должно быть, тухнет. В конце концов, никто не говорил ей, что будет просто. — Возможно, — звонко отвечает она, крепче ухватываясь за рукоятку ножа. Пэн, она надеется, не видит, как дрожит её тело, наполовину скрывающееся за большим стволом. Слипшиеся кудри свисают на плечах, блистающая сталь ножа идет по прямой линии около белой ночнушки: ах, что за невинность, принарядившаяся в шкуру волка. Она была бы даже мила, если бы прямо сейчас не вызывала в нем знакомое чувство, взаимно сплетенное линиями их жестких пальцев, недетских прикосновений — её тоже совершенно не помешало бы убить. — Ну так чего же ты ждешь? — он заискивающе делает первый шаг, опуская голову, наполнившуюся взбитым туманом мыслей — она творила с ним что-то невообразимое, так правильно отшатываясь назад. — Или что, — второй шаг, очередной гром в ушах, — ты решила так подло напасть на меня со спины? Он режуще смеется, складывая руки на груди. Дарлинг смотрит, как ладони превращаются в кулаки. Третий раз — она запинается об корень, прикрывая глаза, надеясь всего не увидеть, не испугаться заученно его пальцев, вскидывающихся вверх. Она сбежала из клетки не для того, чтобы бояться. Она хочет рвать эту дикую, вышедшую за всевозможные пределы связь, что оставила на ней так много ран и столько горького безумия в его глазах. Венди хочет забыть, а чтобы забыть — нужно убить. По крайней мере, так снова удобно считать. — Я ждала, — Венди начинает несмело, принуждая его с интересом остановиться. Она заставляет себя держаться на месте, не срываясь на бег, что просят ноющие ноги, по которым бегут скрытые под ночнушкой мурашки, — пока ты обернешься. — В самом деле? — Питер усмехается, она ненавидит. — Именно поэтому ты, птичка, — он начинает намеренно сокращать расстояние, давая Венди прекрасную возможность невпопад шагать назад, не позволяя даже голову повернуть, — застыла только тогда, когда я оглянулся? Венди упирается в дерево. Молния сверкает прямо между ними, и оба останавливаются, теряясь в ролях охотника и птички. Он насмешливо вскидывает брови, не по-хорошему кривя губы, и первая явная злость проступает на его лице жуткой тенью, искажающей черты. Самое время бежать. Она стоит, держа кинжал у груди заостренным кончиком в сторону Пэна. — А ведь так бы и врезала между лопаток, да? — Питер облизывается. Улыбка становится жуткой. — Воткнула, не оглядываясь на то, как твои ладошки, Венди-птичка, замарает кровь. Правильно ли это? — он досадливо хмурится, играя в свои любимые рассуждения. — Подобает ли так поступать леди? Она морщится как от резкого порыва боли, и костяшки пальцев, закрывающие нежно впивающуюся ей в ладонь рукоятку, белеют от невыносимой силы, заточенной в самых кончиках. Он думает, что ему всё ещё позволено так говорить с ней. Как же он глубоко ошибается. Венди поджимает губы, задумчиво прикусывая впадинку на нижней. Он ничего не знает. — Я могу дать тебе шанс, — его глаза снова загораются. Он подходит ближе, ещё ближе, до высшей степени ненависти, и поворачивается к ней спиной. У него сильная, крепкая спина, туго обтянутая зеленой рубахой. Питер расслабленно ведет опущенными плечами, будто не подставляет ей желанную мишень для удара, а разминается, не зная, что за его спиной стоит убийца с округлившимися глазами, бледным лицом и поруганными руками. Он застигает её врасплох резкой переменой решимости на другой полюс, и Венди ведь знает, что в этом таящийся подвох — Пэн считает, что она этого сделать не в состоянии. А в ней горит такая неутоленная ярость, что не загорится ни в одном мальчишке, и она глядит на свои предплечья, реальные, обезображенные предплечья. Ссадины, синяки, а где-то и первые шрамы. Не все они получены посредством Питера, но все благодаря ему. Неужели он правда полагает, что она не способна, что если на её щеках ещё расцветает живой румянец, под ними не может крыться мертвое, сгнившее, опаленное тьмой? — Ты думаешь, я этого не сделаю? — тихим ломающимся шепотом спрашивает она, дыша ему в шею. Она не боится приблизиться сейчас, когда он не двигается. — Наоборот, Венди, — серьезно говорит Питер, пока его не пробивает на ядом бьющееся веселье в голосе: — Я верю в тебя. Очень верю. Издевается. Стоит нагнуться чуть вперед, и она видит уверенную ухмылку, прожигающую ей всё изнутри. Мерзавец. Ненависть вскипает постепенно, но никогда не понять, в какой же критический момент она превращается в огонь, готовый обхватить искрящимися лапами любого. Так и не узнать, когда же девочки в чинных платьях и с бантиками на затылках превращаются в пленниц в грязно-белых ночнушках с обожженным взглядом и потухшими веснушками на лице, и когда же они готовы сделать первый удар. Например, сейчас. Она резко втыкает кинжал Питеру в спину — между лопаток, как вы, сэр, и просили. Странно только, что она чувствует боль, а не он. Ей от судорожных вдохов разрывает грудную клетку, а глаза наполняются невиданным страхом. Боже. Он застывает. Что я наделала? Она понимает, что не была готова, она на такое никогда не будет готова, и ресницы уже щекочет другого вида ярость. Или не ярость вовсе. Зависимость. В тот момент леденящего душу страха, когда Венди успевает пожалеть, в толк не беря, что это с ней, Питер оборачивается, перехватывая её запястья крепким браслетом своих смыкающихся пальцев. До неё только сейчас доходит. Она лишь успела коснуться кончиком кинжала его ткани и — всё. А у неё был шанс, Венди верит в эту чушь до последнего, пытаясь вырвать руки. Пэн недовольно цокает языком, и хватка становится сильней. — Надо было целиться надежнее, — с деланным серьезным видом упрекает её он, но она же видит, как за показными эмоциями скрывается что-то неподдельное, настоящее. Как и за её. Они никогда друг другу этого не покажут. — Мне ведь теперь придется, — Питер вздыхает, в последних слогах срываясь на шипение, — тоже убить тебя. Он говорит об этом как о какой-то игре; Венди знает, для него всё на свете — игра. И в этот раз ей, кажется, не избежать участи насладиться проигрышем. Питер не лжет, проворные глазки птички видят угрозу, он зол. Она сбежала из клетки, притаилась в лесу, где завела его в лабиринт спутанных шагов, и ей даже немного удалось обвести его вокруг пальца, заставив подумать, что это он её преследует, а не она его: самовлюбленные мальчишки такого не прощают. А уж Питер Пэн никогда не проигрывает. — Ну, — Венди глотает упершийся комком в горле страх, заражает себя отчаянной уверенностью, — давай. Можешь даже воспользоваться этим кинжалом. Чтобы взять его, Питеру нужно отпустить хотя бы одну из её рук. Неужели он думает, что она не замечает, как он скрывает напряженность? Только Питеру об этом думать и не надо, ему довольно страха, оплетающего его её запахом. Как же она боится, почти дрожит. Он с удовольствием вдыхает, отмахиваясь от беспокойства. Вторая рука держит крепко. — Кто тебе его дал? — Питер останавливается на полпути, пальцы виснут в воздухе, как и сдержанный выдох Венди, дающий ему понять, что она ничего не скажет. Не сейчас. Чуть позже, когда он заставит её сказать. Хорошо. Загадки — это тоже интересно, это новая игра. — Тебе лучше быть осторожней, — подсказывающе шепчет Пэн, касаясь завораживающей стали. Кинжал выскальзывает из её рук так легко, словно ничего не весит, и приземляется ему на раскрытую ладонь. Первые капли начинающегося дождя пробиваются через шапки листьев, и небо уже полностью затянуто серыми разводами красок. В лесу становится темней. Питер прислушивается к каплям, отбивающим ему на плечах любимую мелодию. Он оглядывается на собравшиеся тучи, чувствуя свежесть, что должна смыть собою всю скопившуюся грязь. Дождь с несмелых звуков принимается барабанить. Венди выскальзывает из его рук, подобно легонькому кинжалу, что она ему отдала, и бежит опрометью. Птичка улетела, как ей показалось, из клетки — предсказуемо. Она ещё не знала, что клеткой ей служит весь остров, кончающийся невидимыми прутьями на краях омывавшего остров озера, а самое главное — клетка для неё в его сжимающих руках, позволившим себе ненадолго разжаться для игры, для веселья. Питер оглушающе смеется ей вслед, подбадривая. Вода уже скользит по его лицу. Он несется следом. Они снова на своих местах, а джунгли недружелюбны только для Венди: она теряется, не зная, куда бежать. Стоит посреди прорех в деревьях, ловит холодный дождь, он ей волосы тянет вниз и ночнушку липнет к телу. Она уже успела тысячу раз пожалеть о содеянном, а небо к ней всё ещё так немилостиво. Она ненавидит Неверлэнд до холодной дрожи, импульсами прорезающей тяжелую голову. Она должна была попытаться — и должна была убить его. Раз в сто лет всегда есть шанс, и Венди не хочет знать, почему она его упустила, ведь в этот раз и вправду позволила себе перейти все границы дозволенного. Она слышала, иногда даже видела (закрывает глаза, пытаясь забыть), что случаются с потерянными, предающими его. Он может правда убить её, а потом — его. Храбрость так стремительно тает, умирая от новых ран, полученных Венди в очередном забеге: она не может остановиться, даже предчувствуя, что это бесполезно. Питер говорит, что именно поэтому с ней так интересно. Она может нарушить одно из правил, взбудоражив азарт, но в остальном правильно подчиниться. Хорошая девочка. Венди будет послушно бояться его, когда он этого захочет, так, что её саму от таких странных рефлексов начинает тошнить, ибо — какого черта? Ей надоело бояться, но она продолжает бежать, подгоняемая преследующими кошмарами, и вместо того, чтобы сдаться и остановиться, шлепает босыми ногами по мокрой земле, приминая траву, ясно давая увидеть следы, и за это она ненавидит себя тоже. Ловит летящие камни, сходит на еле как протоптанную тропинку и старается не смотреть на грязь, поднимающуюся мокрыми дорожками до щиколоток. Свесившиеся лианы бьют её по лицу, и Венди шипит, прикрываясь ладонями. Ей хочется кричать, что это нечестно. Она впервые была так близка за долгие тянущиеся годы к тому, чтобы убить его, и теперь он гонится за ней, чтобы заполучить смерть. Тело с непривычки устало ломает. Дарлинг позволяет ещё одну слабость, молится, что последняя, и останавливается около скрывающих её лицо веток. Изнутри что-то жжет. Вопрос-ответ, ей нужен ответ, и не нужно этого назойливого вопроса, суть которого она так и не может истолковать. Почему она не убила его? В грудь, со злостью думает она. Надо было втыкать в грудь, а она оказалась неспособной даже на то, чтобы врезать в спину. Он ведь правда позволил, и если бы она не помедлила, Питеру не удалось бы перехватить её руки. Питер был бы мертв. Король умер. Да здравствует Король! Она с ломающейся улыбкой размышляет о том, как бы преподнесла эту новость его бесчисленным подданным, грязным мальчишкам в оборванной одежде. Венди нашла бы способ. Встать на тот возвышающийся пенек, неподалеку от костра, вскинуть кинжал, на этот раз его кинжал, заляпанный кровью. Переплетающиеся вместе замаранные жемчужины крови. Венди махнула головой. Порой она впадала в такие вот сумасшедшие грёзы, пугавшие её саму. Она всегда такой была? Или он её сделал? Ей хочется ненавистно выплюнуть, что он, но, честно, она уже сама не знает. Она сходит с ума, и ей больно. Так почему не убила его? Венди презирает вопросы без ответа. А Феликс был так мил, ужасно мил, тот мальчик с соломенными волосами, намного выше её самой. Он открыл клетку и отдал принадлежащий ему кинжал. Нет, об этом Питер не узнает. Она не позволит. Дерево, под которым она стоит, чуточку скрывает от дождя, позволяя тому косыми лучами облетать её. Венди старается привести в норму дыхание. Она не решилась бы, не увидев заинтересованный взгляд новенького. С другими мальчишкам нечего было и разбираться, настолько подчиненные своему лидеру и воспитанные в уважительной боязни по отношению к нему, они бы скорее бросились на съедение русалкам (что практически одно и то же, если забирать у Пэна принадлежащие ему игрушки), чем позволили себе открыто заинтересоваться клеткой. А в туманно-серых глазах Феликса что-то загорелось, когда она осмелилась позвать кого-то, отчаялась до крайней степени. Он проявил заинтересованность. Мальчик с изможденным лицом, резко прорисовывающимися скулами, мальчик на пороге взрослости — у него какая-то невозможная тяжесть в глазах, пустота, и поцелуй детства в уголках губ. Феликс в основном молчал, смотря на неё внимательным прищуром, а если говорил, то медленно, забавно растягивая гласные. Венди сказала, что мальчики с ней так играли и совершенно забыли выпустить из клетки. Феликс пожал плечами и поверил довольно быстро, уже не понаслышке зная, какими могли быть жестокими их игры. Он пытался скрыть удивление по поводу того, что на острове была девчонка. Ему ещё не рассказывали об птичке-Венди. Раз в сто лет можно убить Питера. Раз в сто лет позволено забыть о столь важной истории, рассказываемой всем мальчишкам. — Птичка-Венди живет в клетке. Изредка она поет, но часто — плачет. Плачет так горько и чисто, что некоторые сердца мальчишек поддаются этим обманчивым слезам и идут к ней на зов. Они хотят спасти её и выпускают из клетки. О, не хотел бы я рассказывать, что с ними происходит потом... — Питер хватается за то место, где у него самого должно быть проклятое, с червоточиной внутри, сердце. Питер — прирожденный оратор. — Что происходит, Питер? — в один унисон сливаются любопытные голоса мальчишек. — Они умирают. А если повезет, то у них остаются шрамы, глубокие, вечные шрамы. Она слышит возбужденные вздохи и выдохи, напуганные и бесстрашные возгласы, она слышит, и Питер безмерно наслаждается тем видом, который открывается ему поздней ночью. Венди лежит в клетке, впивается пальцами в волосы и, захлебываясь слезами, говорит, что он лжет, что они не поверят в эти сказки. Она кричит. Но ни один из мальчишек больше не приходит. Она остается в своей клетке. У Феликса длинные пальцы, пальцы пианиста, если бы не выпирающие покрасневшие суставы и круглые, неаккуратно состриженные ногти, под глубину которых забилась грязь от тяжелой работы. Она никогда не видела, чтобы он улыбался, но его губы скромно поднимаются в полуухмылке, когда Венди говорит, что хочет выловить и разделать рыбу. — Уже умеешь? — Феликс, имя которого так мягко звучит, беззаботно протягивает ей кинжал рукояткой вперед. — Может, тебе помочь? Он нагибается к ней внимательно, смотря в эти испуганные глаза, около которых красноватые круги — хмурится, понимая, что плакала. Ну ещё бы. Девочке, должно быть, среди мальчишек нелегко. Только он не знает, что вместо мальчишек у Венди верное одиночество, поселившееся болью, ночными кошмарами и нелюдимостью. Феликс понятия не имеет, сколько она уже плакала, и что лишь одно может её успокоить. Его смерть. У него ведь таких намерений нет, как ему объяснить: ласково сощуренные на неё глаза, располагающая полуухмылка, что с Пэновой не сравнится. Он к ней по-настоящему добр, и ей от осознания этого настолько разрывает горло, скованное ожерельями злых слов Питера, что она даже не может ничего сказать — если она его поблагодарит, то непременно расплачется. А она должна убить. — Нет, — она отшатывается, спиной упираясь в закрытую клетку до предела, пытается обойти Феликса, который так мешкается в этой тесной толкучке деревьев, что им обоим становится до жути неловко. — Спасибо, — лепечет она и бежит как можно быстрее. Она так хочет домой, господи, хочет к Джону и Майклу, и она обязательно позовет с собой Феликса, убив Питера. Когда все методы испробованы, приходится отдаться сумасшедшему отчаянию. Она не представляла, что будет делать дальше, когда Питер наконец умрет, но считала, что все проблемы с ним уйдут тоже, и всё само собой разрешится, остров перестанет существовать — это было так по-детски и вместе с тем так жутко. Она не видела иных выходов. Её маленькие (уже нет, Венди, они никогда не будут снова маленькими) Джон и Майкл ждали. Они всегда будут ждать, и Венди не может позволить себе предать их. Она так и стоит около дерева, задыхаясь под пеленой проходящего дождя. Венди совсем забыла, что нужно бежать, а страх уже вертится успокаивающимся волчком — ещё чуть-чуть, и она пойдет. Не сдастся. Усилием руки ткань ночнушки на её бедре сжимается, Венди вгоняет ногти под кожу, новая боль вместо старой. Раны ноют, прося успокоения. Питер где-то рядом, эхом его отрывистых шагов доходит до неё. Возможно, прямо за её спиной. Она срывается с места. — Не стоит, Венди. Холодная ладонь прижимает ей губы, вбирая в них всё мычание. Он стоит с другой стороны дерева, галантно протянув руку, что заставляет её стукнуться головой прямо об ствол и припасть к нему. Питер же предупреждал — не стоит. Венди его не слушает, глупая. Как обыкновенно. Но это даже мило. Его шепот такой обжигающий, бегающий ей мурашками по открытой шее. Питер, всё ещё не давая сказать ей ни слова, медленно выходит из тени дерева и встает перед ней, вскинув голову. Снова этот блеск, и кинжал в его руке. — Далеко убежать не удалось, — Питер широко улыбается, подбираясь ближе, так, что ей не хватает воздуха. — Какая жалость. Венди начинает дергаться, вскидывая непослушными руками. Порой одного движения кинжала оказывается достаточно, чтобы успокоить. Вместо льда, прикладываемого к голове, ледяная сталь ножа, что жмется основанием к её виску. Если она дернется, можно оставить срез прямо на её виске, нежном, трепетном, от которого он ласково отводит русую прядь волос. Дарлинг замирает. Щурится, жмурится, так и бесполезно мычит, пока не становится тише, подбадриваемая его грозно сжатыми губами. Она даже глаз не открывает. — Посмотри на меня, Венди, — просит он обманчиво вежливым тоном, тогда как в каждой его просьбе — прямой приказ к исполнению. Венди открывает глаза. Болотная радужка исчезает под сгущающейся тьмой её расширяющихся зрачков. Он видит там не только страх, чует злость, уходящую в никуда, она не может ничего сделать. Это приятно. А ещё она не понимает. Ну, не будет же он убивать её сразу, верно? К такому надо подготовиться. — Теперь — ни звука, — поучительно шипит он на неё, и Дарлинг щурится крепче, ощущая его тяжелое дыхание уже на лице. Она лишь сейчас замечает, с каким усилием у него вздымается грудь, а по шее проходит рябь, и Венди сомневается, что это вызвано бегом. Рука, ставшая теплой, соскальзывает не сразу, пальцами сминаясь у неё на губах. Он будто исследует её, и вправду заставляя молчать, оттягивает припухшую нижнюю, рвется мягкими, поглаживающими движениями на подбородке. Венди крепче врезается в ствол, молча умоляя отнять эти руки, из-за которых ей хочется умереть как можно быстрее. Питер с усмешкой, переходящей в тихий смех, выполняет просьбу. Дыхание у него становится ровнее, у неё, как ни странно, тоже. — Не будем здесь, — оскаливается Пэн и стучит ногтями по кинжалу. Выбешивающее, повторяющееся действие, оно создает эффект, словно в её висках стучат барабаны. Почти. Зараженная кровь, отбивающая страх, что будет довольна извиваться в предстоящей агонии. — Итак, ты пойдешь за мной, — он склоняет голову, надеясь увидеть понимание на её лице, — и если захочешь сбиться или снова убежать, я дам тебе возможность пойти впереди, подталкивая кинжалом в спину. Устраивает такая перспектива? Дарлинг отрицательно, боясь лишний раз шевельнуться, отводит голову в сторону. — Договорились. Он резко отнимает кинжал от виска, принуждая Венди чуть ли не крикнуть в изнеможении: она прикладывает руку к голове, отводя переливающиеся на солнце волосы, и щупает, полагая, что он её уже убил, но ранки нет и в помине. Она жива, она дышит. Пока что — подсказывает его фигура, оборачивающаяся на неё. Ей нужно идти, а она стоит, как вкопанная, и размышляет о том, какая разница: умереть здесь или там. Почему он ведет её туда? — Почему не здесь? — осмеливается она спросить хриплым голосом. Сдержанная, но легко читающаяся ярость поднимается в нем мгновенно. Венди не понимает, она имеет право знать, а он подбирается к ней, хватая за плечо, не позволив вовремя отстраниться. — Ты знаешь, что значит ни звука? — Питер нагибается к ней так порывисто, шепча в ухо, и ей до того тошно, что она не сразу соображает кивнуть ему. Сильные пальцы, от которых ещё несколько минут сводит плечо, перестают держать. Она пошатывается на месте. Венди не поймет, почему она с таким спокойствием следует за ним — надеется выжить? Нет. Это глупости. Но ещё можно умереть, утянув его за собой.

***

Озеро разливается темными водами у подножия скал, вгрызается в берег вспенившимися гребнями волн. Небо смотрится как в зеркало, отражая непозволительную хмурость, понемногу расходящуюся в стороны — Венди видит случайные клочки голубого и смеет заразиться надеждой. Здесь мокро и холодно, так как ветер дует с большей силой. Ей не стоит об этом думать так уж и много, потому что в следующий момент дребезжания гальки, что впивается осколками камней в её ноги, Питер хватает Венди со спины и прижимает к себе. Надо было настолько замечтаться, чтобы не заметить, как дорога перед ней стала чиста, а сгиб его локтя сошелся у неё на шее крепким хомутом, прожигая жаром кожи через прикосновения. Не кинжал теперь на её виске, а его губы, убедительно втолковывающие ей что-то. — Попробуй вдохнуть, Венди-птичка, — издевательски просит он. — Пусти меня! — она захлебывается, выплевывая эти слова с большим трудом, но всё же вдыхает — не получается иначе. Жить, удивительно, хочется точно так же, как и много лет назад. — К чему торопиться? — Питера тоже бьет малозаметная неровная дрожь. От предвкушения. — Если хочешь убить меня, сделай это сейчас. Это мало похоже на просьбу или мольбу, скорее на последний вскрик отчаявшегося. Одна рука Питера безвольно свисает около её талии, и она неощутимо касается его пальцами, чтобы убедиться. Её ведет в какой-то дурман, но Дарлинг держится. Что, если отобрать у него кинжал? Венди внушает себе мысль, разыгрывает воображаемую сценку. Воздух пропадает. — Нет, не сейчас. Это долгий процесс, — ей не нужно оборачиваться, чтобы понять, что он снова ухмыляется. Но почему смерть должна быть долгой? Венди не понимает. — Хочешь, кстати, кинжал? В один момент кажется, что ей это всё снится. Сдерживающая рука, отнимающая у неё крохи кислорода, всё ещё на шее, и вдруг он предлагает то, что она и хотела, но не могла взять. Как бы хорошо, если это правда был сон, всё, от начала и до конца, сном в клетке. Она чувствует не один подвох, а сотни подвохов. «Разбудите меня». Те ночи в клетки были такими бесконечными. Долгими, тянущимися, сжимающимися в белый комочек, там, где центр её маленькой клетки — маленькая клетка для маленькой птички. Ей снилось всякое: кошмары, как в детской, когда свет лампадки тухнет, или веселые летящие сны, горящие верой. Но Неверлэнд довлел над ней такой невозможной силой, что даже веселое по пробуждению оказывалось кошмаром. — Ты отобрал его у меня, — она стремится вернуться к распаленному бредом разуму, осмыслить всё как следует. В горле пересыхает. — А теперь вручаешь обратно как подарок? Серьёзно? — Разве ты не поступила так же? — в порыве искренней заинтересованности спрашивает Пэн. — Я не понимаю, — обветренные губы насилу размыкались, — что ты несешь. Он помедлил, раздумывая, и слегка ослабил хватку, так и не отпустив её до конца. — Как сладко поет наша птичка, — пропел Питер. Венди в его руках, наполовину освобожденная, забилась по-прежнему. Так и не поняла, где её настоящая клетка. — Хватит, Питер! Она с таким усердием бьется, набивая новые синяки, и Питер смотрит, ломает губы в изможденной улыбке, особенно от его имени, так умоляюще льющемся в её устах — только она одна может так его позвать. У него от этого точно так же что-то сладко трепещется внутри, и Питер ещё не придумал этому оскорбительное название. — Боюсь, как бы ты ни старалась, — он мигом прекратил её попытки, прижав обратно к себе. Становится жарко, душно, как перед грозой, а гроза-то ведь уже прошла, и Питер позволяет себе вдохнуть дождь, пропитавший её мокрые волосы, безобразно спутанные. Дикарка, — ты всё слишком хорошо понимаешь. Может, ты даже нам расскажешь. — Кому — вам? Перед клеткой Венди стояли неловкие мальчишки, просящие рассказать им сказку. Иногда, теперь уж сложно себе представить, бывало и такое. Но дети бессердечны и забывчивы — им нет никакого дела до рассказчицы, в один из дней которых Питер отпустил с ней поиграть, а потом приказал вернуться. Они посмеются, если снова вспомнят о клетке, ведь все они думали, что обманывают птичку и побеждают её, про какую Питер рассказывал им одну страшную и увлекательную историю. Помнится, в те моменты, когда он самолично выпускал её из клетки, они всегда сторонились Венди-птичку. Венди-птичка красива. Она сладко поет и сладко плачет, и ей нельзя верить ни за что. Её перекидывают как какую-то вещь, из рук Питера Венди падает в руки двух мальчишек в капюшонах, крепко держащих её за тонкие плечи, на которых можно почти сойтись соединением большого и указательного пальцев. Она пытается заглянуть в их одинаково черные глаза, которые когда-то всматривались в неё, внимательно слушая сказку: Венди помнит, тогда у их глаз ещё был цвет. А ещё у них были имена. Возможно, они были как Джон и Майкл, и у них была сестра. — Майкл, Джон... — лепечет она, а голова кружится, водоворотами сменяя сцены. — Ты должен вернуть меня обратно! У неё был оглушительный крик, но Питер не затыкал уши, а лишь подходил ближе. — Что ты сказала? Я не расслышал. И прислушивался к всплеску тяжелых рыданий. — Поверните её, — как из какого-то вакуума доносится до неё повелительный голос, который она узнает везде, и вместо плывущей зелени теперь две фигуры, бледными изваяниями застывшими у берега. — Узнаешь, Венди? Она фокусируется. Венди наблюдала за ним издалека, несколько дней, ночей, может быть, годов или даже лет (кто разберет несуществующее время в Неверлэнде?), за неспешной походкой и резко выделяющимся ростом. Он носил хворост к разгорающемуся костру, поправлял сбивающийся, сплетенный им же шарф. Его звали Феликс, и он должен был повзрослеть, ещё когда-то давным-давно. У него чрезмерно проницательные глаза для этого места, которые ещё не затянула потерянность. И, может, именно поэтому она осмелилась взглянуть. Туманно-серые как грозовое небо, готовое пролиться дождем. Феликс по-нелепому согнулся на песке, а за его спиной стояла тень, постепенно превращающаяся в Питера, в вечно юного палача. Венди кричит, не слыша себя, и в голове безумием отбивает одно: как он узнал? Как он узнал? — Ты вправду думала, что я не узнаю тот нож, который помог сделать ему самому? — Питер, словно читая её мысли, смеялся потоком беспощадных ветров ей в лицо. — На кражу Венди-птичка неспособна, да и как ей удастся? А вот попросить разделать рыбку... Когда ж ты научилась, Венди? Питер будет смеяться бесконечно. Она не выдерживает, рвется, ворошит под собою песок, ломается, падает, поднимается, удерживаемая верными стражами за спиной. — Отпусти его! — Венди презирает умоляющие нотки, закрадывающиеся ей в голос. — Ты же хотел убить меня! Меня! Пэн измеряет остроту ножа, по-разному рассматривая его в своих чутких руках короля, казнящего народ собственными силами. — Венди-птичка, — монотонно тянет он, не сводя глаз с кинжала, не принадлежащего ему, — ты никогда не понимала толк в играх. Смерть — это не значит перерезать тебе горло. Иногда это... — Нет! — горячо перебивает она, рвясь улететь. — Не убивай его, он же... Он не знал ничего. — Не знал — что? — Питер резко поворачивается к ней, отводя взгляд от ножа. Дорогого стоит. — Про меня, — тяжело начинает Венди, стараясь тщетно успокоиться, угомонить жар, расцветающий на щеках алыми красками, — ту историю, которую ты рассказываешь всем. — А, это, — беспечно отзывается Питер, возвращаясь к кинжалу, — все о ней знают, Венди. Это заставляет остановиться, позволяя минуте тянуться украденной вечностью. Её пробивает первым ударом. — Феликс решил ослушаться. Он стыдливо опускает голову, прикрываясь челкой, что падает ему на глаза, давая понять, сам того не желая, что это правда. Венди видит его побелевшие, плотно сжатые губы и проступающие желваки по скулам, они бегают туда-сюда. У неё подкашиваются ноги. Он подыграл ей? Попытался спасти её? — Он, наш Феликс, решил побыть благородным рыцарем другого двора, ну, услужить прекрасной даме, — Питер пронзил её вспышкой взгляда. А она предала его. Она могла сбежать, не убив Питера. — Ты помнишь, что с ними происходит, Венди-птичка? С теми, кто верит тебе? У Венди нет сил спорить, она обмякла в руках двух мальчишек и смотрит, смотрит на его чистое, незапятнанное лицо, с которого так нагло скинули капюшон. — Они умирают, — слабо отдается она эхом. — Нет, ещё кое-что, — настойчиво требует Пэн, сдувая несуществующие пылинки с острия. — Шрамы, — Венди падает в пропасть, заученно повторяя историю, — глубокие, вечные шрамы. И пение птички всё глуше и глуше. — Нет! — она повторно срывается в последний момент, но бесполезно, бессмысленно, они держат её ещё крепче, заставляя смотреть. Венди не может закрыть глаза. Король-палач делает первый удар, отдавая своему подданному благословение. На эшафоте рассыпался прибрежный песок, и волны так боязливо откатываются назад, не смея синеющими когтями захватить и разрушить убийство. А Венди просит, умоляет: не надо, нет, нет, и крик уже становится шепотом, а туманно-серые глаза Феликса тают дождем. Теперь кричит он. Кинжал исследует кожу до упора, рассекая его лицо от начала скулы и заканчиваясь чуть выше бровей, как-то умудрившись не задеть глаз. Глаза, пустые глаза. Красным брызгает кровь везде, где только можно, и у Феликса срывается голос. Рана изливается багровыми струйками, катится ему в приоткрытый рот, омывая белые зубы, заставляя давиться, кашлять, смешивая всё с вытекающими пеной слюнями. Феликс вовсе не такой могучий и большой, как ей казалось, когда от боли валится на песок. У него в уголках губ умирает детство. Его режет напополам потерянность. К нему приближается музыка флейты. К Венди тоже. Музыка потерянных, песнь нелюбимых. Питер стряхивает кровь, небрежно кидая кинжал на песок. Пусть его омоет слезами русалок. — Говоришь, Феликс? — Питер задумчиво хлопает его по плечам, пока Феликс стирает руки об камни в песке, а кровь всё течет. Небо льется кровавым дождем. — Теперь ты такой же, как и мы, — сообщает ему он, чтобы смахнуть руки с плеч и отряхнуть их: так на древних картинах посвящали в рыцари. Помнится, они так же стояли на коленях. — Счастливчик, — улыбается король. Одним движением руки Питер приказывает мальчишкам-стражам отойти от Венди, и, прежде чем она упадет, он подхватывает её, трепетно и осторожно, прижимая к себе. Её слёзы омывают ему грудь, глухими стенаниями следуя до шеи. Питер успокаивающе гладит Венди по волосам, забывчиво целует в висок и не отпускает ни на секунду. — Ничего, Венди, — на его лице ни тени улыбки. Питер смотрит вдаль, на волнующееся озеро. — Нам всем когда-нибудь приходится умирать. Позади них хрипит Феликс, руками, становящимися безобразными, утирая кровь со свежей раны и поднимаясь с места. Вспухшие костяшки, обезумевшие глаза — потерянный, всё кричит в нем об этом. — Почему он должен был умереть? — тихо, на грани истерики, спрашивает она. Всё-таки уяснила игру, но не до конца. — Он не заслужил, Питер, — задыхаясь, стонет Венди, слабея в его объятиях, и ему приходится подхватить её заново. Снова умоляющее «Питер», будто он может всё исправить. Но ведь это он и сделал, он убил его. Королю бы впору засмеяться, да что-то в горле холодом стынет. Её дыхание. — А ты заслужила? Не думает ведь о себе, как всегда. Глупая, глупая Венди, у которой испуганно глаза обращаются на него, зареванные, водяные. Непонимающие. — На тебе, Венди-птичка, тоже теперь есть шрамы, — подсказывает ей Питер, хватаясь за рукав ночнушки. Она дергается, оставаясь в его руках. — Настоящие. Смерть сначала красная — алыми отблесками заката текущая по воплям боли, изуродованная лицом Феликса, затем синяя — застывающая морозом зимних дней, которых не существует в Неверлэнде, на губах Венди, трещинками одаривая верхнюю и нижнюю. Он хочет подарить им жар, крик красной смерти. Питер жадно впивается поцелуем в её губы и дарит остатки своей прогнившей жизни, пока она несмело отвечает ему доводящей до бешенства нежности, но всё же теперь он знает точно — умерла, и во тьме рождается оплетенная безнадежностью любовь, как и собачья преданность, изможденная страхом и болью, просеченная уродливым шрамом надвое. У неё мягкие, податливые губы, она даже кажется живой, ведь руки у неё теплые, пусть и тело пустое, рвущееся к жажде, что не утолить вовек. Он пьет отчаяние из её уст, выдирает последние нити, когда-то разделявшие их — моя. Заполученная усталость, потерянность, совершенное непонимание происходящего приятным звоном отдается у него в голове. Венди сходит с ума, оступаясь с края. Это верно. Он поможет ей. Стокгольмский синдром требует много заботы.

***

— Пора просыпаться, Венди-птичка. Он оплетает её сетью своих пальцев, следуя ими по лицу, утопая в солнечных бликах, скромно прорывающихся через это зябкое утро. Венди с трудом открывает глаза, поднимаясь с бревна, на котором измяла всю ночнушку. Мальчишки потихоньку выползают из домиков, тянутся сонными вереницами до потухшего костра, около которого сидит сосредоточенный Феликс и точит нож. Венди, прикрывшись ладошкой, зевает. Как же они трещали наперебой невероятное, восхищаясь навсегда изменившимся лицом Феликса. Он угрюмо молчал, не отвечая на их расспросы, чем будоражил потерянных, к котором теперь принадлежал и он, ещё больше. Сколько прошло с того дня? Год, два? Ещё сто лет? Феликс разговаривал в основном только с Питером, передавая ему что-то важное. Лишь спустя долгое время он стал сближаться с мальчиками, но всё равно оставался нелюдимым, внушающим такое же боязливое уважение, почти как к Питеру. Феликс следовал за ним неотступной тенью, и лицо его никогда больше не искажалось в рыданиях, как у мальчишек, видевших сны про утерянную семью. Он был тем, кто слышал флейту лучше всех, улавливая мельчайшие перепады нот, с которыми Питер игрался, как и со всем на свете, и мог не пускаться в безумный пляс, всё так же сидя у костра. Феликс был счастливчиком, как его Питер и нарек. Все мальчишки мечтали быть хоть чем-то похожими на Феликса, настолько оказаться приближенными к их королю, а может быть — к богу, вершащему судьбы? Она больше не смотрела в его туманно-серые глаза, какие, наверняка, прониклись искажающей всё зеленью и застыли в потерянном стекле. Иногда она предпочитала считать, что ей это приснилось. Венди не ощущала слёз, будивших её редкими ночами, потому что Питер стирал их следы. Венди всё так же жила то в клетке, то в лагере, и ей разрешено было находиться только рядом с Питером. Феликс, конечно, приносил Венди еду — приносили и другие мальчишки, но Феликс чаще всех. Они всё равно не смотрели на друг друга. Они даже не разговаривали. Венди спиной к прутьям, а позади неё его склоняющаяся, горбящаяся фигура. Венди хотела вспомнить, всё так же ли у него забита грязь под ногтями, и растягивает ли он гласные на свой любимый манер, кутаясь в шарф, защищающий от неверлэндского холода в дебрях, но не могла обернуться. Шрам её останавливал. Он у неё тоже был, скрытый под ночнушкой, но его видел лишь Питер, и лишь Питер мог касаться её и разговаривать с ней — Венди приняла его руку, поднялась с места, привычным, смешившим его жестом оправляя ночнушку. Обычно она смеялась вместе с ним. Но сегодня услышала четкий голос Феликса, отчитывающего маленьких мальчишек за что-то, карапузов с ещё не втянувшимися как следует животами. Он обернулся, увидев белое в уголке глаза, назойливо мешавшееся ему. Капюшон с его волос почти упал, но тут в спину Венди уперлась сильная рука Питера. Он не заставлял её не смотреть, просто сжал пальцы на талии. — Пойдем, Венди. Она обернулась на его прожигающий взгляд, от пристальности которого у неё переворачивалось всё внутри. Её не надо было заставлять, она решила сама, так и не увидев Феликса, не разглядев его хорошенько. Впрочем, сколько уже прошло? Вероятно, теперь, это уже и неважно. Венди беззаботно улыбнулась Питеру. Венди была белой птичкой, святой, как нарекал её Питер, а в душе, под тесными прутьями, у неё разложилась путями его тьма, такая вязкая и тягучая, взращенная им. Венди любила Питера. Питер любил её. А грозовому небу (Венди ошибалась: у Феликса были всё те же туманно-серые глаза) было всё равно. Небо смотрит, но не вмешивается. Может облить дождем, порадовать солнцем, да не опустится же, чтобы убить вас. От дождя можно убежать, от солнца — скрыться. Небо только смотрит, а дети бегут, дети играют: в смерть, в жизнь, в любовь, в крики и в ярость. В синдромы. Завтра он снова заточит её в клетку, приобретет взрослый вид прорывающегося через него Малкольма, отряхнет заразу с рук, которые она так горячо и больно сжимала, но ни слова не скажет Феликсу. Они обсудят сердце истинно верующего и дальнейший план. Посидят около костра, смотря на беснующихся мальчишек, подкидывая головешки в костер. А этот порочный круг будет повторяться вновь и вновь, размешиваясь живыми эмоциями Венди. Она плачет, она смеется, она лежит в клетке, обняв колени, и стонет, она лежит на его кровати и тоже хнычет. У Феликса с Венди глубокие, вечные шрамы. У Питера их нет, но его глаза — сплошное кровавое море, затягивающее с головой. Он — их палач, их король. Осколками бьется эта протянувшаяся навеки между ними троими связь, разрушающе действует на него, вытягивая веру, но он ухмыляется по-прежнему. Он старается. Питер Пэн никогда не проигрывает, слыхали? Такие короли не умирают, не надейся, милая Венди, сжимающаяся в его руках хрупким фарфором. А если кто-то посмеет сменить ему корону на терновый венец — что ж, не бойтесь, Феликс и Венди, я обязательно утяну вас за собой.

***

Однажды ночью, просыпаясь неожиданно, в липком поту, он всё же замечает на себе шрам, маленький, белеющий. Может, даже на таком же месте, как и у Венди. А может, он как у и Феликса — отметкой на лице, или у него их несколько, на пару, ему и ей, его сломанным детишкам. Питер смотрит в зеркало и не видит. Всё в нем взращено тьмой, и шрамов должно быть ещё больше, но он даже не может понять, где находится этот. Тело в этих воспаленных глазах отражается ему промокшим под дождем, окровавленным, грязным, грязным... Питер слеп. Он перестал замечать. Уродливое сливается с красивым, красивое тонет в смерти. Он знает только одно. Теперь всё — это точно. Вы пойдете за мной, святые счастливчики. Питер заливисто смеется, сидя на краю кровати, от боли сгибаясь напополам. Король умер. Да здравствует король!