Несколько тысяч поцелуев

Первый поцелуй Дженсена и Миши происходит быстро и легко. Он короткий настолько, что и описывать-то нечего. Миша просто чмокает Дженса в макушку, и все. Они не разбираются, почему так и зачем, это просто происходит, и они оба не против. И никакого заламывания рук и внутренних диалогов. Это не их совместная панель, не съемочная площадка и не очередной прикол перед камерой. Все происходит в машине — Дженсен сидит на водительском сидении, а Миша перегибается через спинку заднего, кладет руки на плечи и целует, зарываясь носом в волосы. Дженсен чуть не теряет контроль над управлением, но потом смеется и крепче сжимает руль. — Шампунь приятный, — спокойно сообщает Миша, отстранившись. — Оу, я счастлив, что ты заценил. Польщен до глубины души! — кривляясь, говорит Эклз. А потом, уже успокоившись, добавляет: — Лимон и зеленый чай. — Я запомню, — Миша усмехается и переводит тему… *** Второй поцелуй случается на совместной панели. Просто легкое касание губ, ничего больше… Тогда они оба в ударе и придуманные на ходу затеи становятся все абсурднее и смешнее. — Вам приходится столько времени проводить вместе, как вы относитесь друг к другу? — спрашивает фанатка. Дженсен начинает было отвечать что-то про хорошие отношения в команде, а Миша вдруг вскакивает с места, подхватывает его на руки, укладывает спиной на свое колено, будто все это — танец, и приникает к губам в картинном поцелуе. Потом отстраняется, кланяется по-шутовски и хриплым, почти касовским голосом комментирует в микрофон: — Да люблю я его, люблю, как иначе терпеть такое чудо каждый день? Фанаты хлопают, улюлюкают и визжат, Миша смеется, а Дженсен улыбается и садится на свое место, потрясенный и растроганный. *** Третий и четвертый поцелуи начинаются с шутки, но на этот раз смущаются оба. Они уже дольше и глубже, но без языка, а потому не могут считаться что-то значащими. Актеры сидят на чертовски скучном не то семинаре, не то лекции. — Напомни-ка мне, какого мы тут забыли? — спрашивает Дженсен, смешно задрав голову назад. Он сидит на ряд впереди, и это жутко неудобно, чтобы шушукаться и пропускать мимо ушей слова лектора. Но они пришли одними из последних, и почти все места оказались заняты. — Сингер, — просто отвечает Миша. — Это все он. Квалификацию нам, видите ли, надо повышать. — Сам бы себе повышал, — бурчит Дженсен и отворачивается. Коллинз молчит немного, пытаясь вслушаться в слова лекции, но все это для него слишком нудно, ряд — последний, и слышно плохо, а не видно вообще ничего. Кроме затылка Дженсена. — Мне нифига не видно, опусти башку, — тут же без обиняков сообщает Миша. — Иди к черту. Занял самое удобное место и еще возмущается… — Я? И что же в моем месте такого удобного? — Нуу, — тянет Дженсен, придумывая мега-весомые аргументы, которые помогут ему убедить друга в несомненной очешуенности занятого им места. — Тебя там не видно, и ты можешь делать что угодно. А еще ты сидишь в углу, и у тебя нет соседа слева. И тебя никто не сможет пинать ногами под сидением или еще как-то доставать сосед сзади, потому что там стена. А соседа спереди ты знаешь лично… Да и вообще, получается, только спящая девушка справа — полная лафа. И самое приятное — не надо голову задирать. — Тогда давай поменяемся местами? — предлагает вдруг Миша, хитро улыбаясь. — Ты издеваешься? Ну уж нетушки, я не пойду еще раз через весь ряд с извинениями. — А ты так перелезь. Я тебе руку подам. — Так? — не понимающе спрашивает Эклз, снова повернув голову назад. — Ну ладно… И, хихикая и тихо матерясь, он взбирается на подлокотник кресла и перебирается с Мишиной помощью на задний ряд. — А ты туда как полезешь? Я же не смогу тебя отсюда удерживать. Миша качает головой и смеется. — Вообще-то я и не собирался. Это был мой злодейский план, если ты еще не понял — затащить тебя ко мне, чтобы не было так скучно. — Ммм? И куда же я сяду? — На колени. — Что? — Боже, Эклз, не будь бабой, на колени, быстро! Дженсен послушно садится на колени к другу, раздвигая ноги и откидываясь назад. Ох… — Когда ты так командуешь, я весь дрожу, — с усмешкой повторяет он фразу своего персонажа. — Я чуть было реально на пол не кинулся. — Любишь подчиняться приказам? Хороший мальчик, — Миша обнимает его за талию, заслужив неодобрительные взгляды редких бодрствующих в «сонном царстве». — Ну, как тебе это место? — Неплохо… Тут определенно мягче. — Если будешь ерзать дальше, станет тверже, — двусмысленно говорит Миша, заставляя его почувствовать неловкость. — И… Это места для поцелуев, а ты сидишь у меня на коленях, так что… — Миш, ты к чему клонишь? — удивленно спрашивает Дженсен. Миша выглядит загадочным и серьезным, и ему все никак не удается разгадать, шутка ли это. Коллинз что-то задумал, да определенно, так и есть… — Я просто… Миша не договаривает, а быстро перемещает руки с его талии — одну на щеку, а вторую — на затылок и легко касается его губ своими. Улыбается и смотрит в глаза. И Дженсену бы усмехнуться и отстраниться, но он напротив подается вперед, целуя в ответ и обнимая его за плечи. Поцелуй выходит скомканным и быстрым — оба до последнего не ожидали, что он произойдет. Они смотрят друг на друга, изумленно хлопая глазами, а потом, не сговариваясь, доверчиво тянутся к чужим губам вновь, и только потом шарахаются друг от друга в противоположные стороны. — Ох, ну это — определенно хорошее место, даже энергетика особая, — выдавливает Дженсен, и оба хрипло смеются. — Ага. Или это — заслуга твоей личной энергетики. — Придурок. Дженсен не хмурится, он улыбается и тепло смотрит на Мишу. Почему-то инцидент не кажется ему чем-то ненормальным и страшным. *** Пятый поцелуй — самый настоящий, страстный, жадный и длится уже дольше. В пылу ссоры, разгоряченный спором Миша, вжавший друга в стену, вдруг замахивается… Он быстро опускает руку, сжатую в кулак и ударяет по стене. Отводит взгляд, кусает губы и молчит, не сдвигаясь с места. Дженсен потрясенно выдает только: — Не ожидал, что ты так ко мне относишься, Миш… И вроде бы обычное дело, ссора до драки — бывает, и он ведь не ударил даже. Если бы на месте Миши был бы Джаред, или Себастьян, или Марк, или еще кто-нибудь, он бы не стал так реагировать… Но это — Миша, и почему-то именно от осознания этого становится обидно до боли. Он порывается, чтобы вырваться и уйти, горя праведным гневом. Но Коллинз не дает, мягко придерживая за плечи, смотрит в глаза… И непонятно уже, удерживает ли Дженсена руками или своим завораживающим взглядом? — Нет! Дженс… Не думай так… — тихо просит Миша. — Я очень хорошо к тебе отношусь. — Дай пройти. — Не пущу. Только не на такой ноте. А потом притягивает к себе и целует. Дженсен давится возмущением, проглатывает обидную реплику, уже готовую сорваться с языка и вместо этого использует язык, чтобы углубить поцелуй. Они слишком поспешны, слишком настойчивы, и дыхания надолго не хватает. Дженсен отстраняется, открывает глаза и тянет почти жалобно: «Миииш». — А? — Странный способ извиняться, — он усмехается, едва сдерживая истерический смех. — Я… — чуть ли не впервые за всю его жизнь, у Коллинза не находится слов. Вообще никаких — только жалкие междометия и местоимения. А что люди делают, если сказать нечего, а напротив стоит самый, черт возьми, лучший человек на свете и облизывает свои идиотские губы? Миша выдыхает набранный в грудь воздух и снова припечатывает Дженсена к стенке, водя руками по телу и комкая футболку, проводит языком влажную дорожку от шеи к губам, сминает сами губы в требовательном поцелуе. И Эклз поддается этой страсти, отвечает на поцелуй, не слушающимися пальцами зарывается в волосы Миши. Совсем отпустив тормоза, стонет и подставляется под прикосновения так, словно они — давно не видевшиеся любовники, изголодавшиеся по ласке друг друга. Когда это заканчивается, оба прислоняются к стене и съезжают на пол, совершенно обессиленные физически и морально. Миша качает головой, тихо посмеиваясь чему-то своему, а потом поворачивается к другу, силясь поймать его взгляд. — Не вертись, я что сказать хочу… Ты это, прости меня. Взгляд у Дженсена дикий и горящий, зрачки расширены по-кошачьи, щеки покрасневшие, а подбородок блестит от слюны. Почему-то он не спешит его вытирать, вперив взгляд в Мишу. И тот моментально исправляется: — В смысле, за удар прости. Я бы тебя никогда не ударил, если не на съемках, честно. Просто погорячился. И вообще, ты прав, а я — нет, поздравляю с победой в споре. — Так это, — он указывает на зацелованные губы, — Это, значит, было такое признание моей правоты? Типа капитуляция? — Если я скажу, что да — поверишь? — хмыкнув, отвечает Коллинз. — Ну вот и я так думаю. Все нормально? — Нет, — подумав, отвечает Дженсен. — Как раз ненормально. Но я в порядке, если ты об этом. — Хорошо. Хо-ро-шо… — повторяет он по слогам. — И… что теперь? — Не знаю. Это было нечто странное. Забудем? «Никогда», — хочется сказать Дженсену, но он только кивает. — Прости еще раз. Я правда не хотел. — Ладно тебе… — Вот и чудненько, — Миша поднимается и протягивает ему руку, с интересом и смехом в глазах наблюдая за нерешительной медлительностью Дженсена. — Друг, просто рука. Давай! Эклз поднимается и, отпуская его руку, впервые понимает, насколько эти поцелуи — не случайность, и насколько же он хочет быть Мише больше, чем другом. *** — Оу, привет, — Дженсен сонно смотрит на лежащего рядом Мишу. Они что, так и спали? — Ну привет, — тот улыбается и подпирает голову рукой. — Помнишь меня? — Тебя забудешь, как же, — Эклз хмыкает. — И десяти литров водки не хватит. Но я не помню, с какой радости мы очутились в одной постели. — Ты что, как ты мог забыть такую ночь? — возмущается Коллинз. — Нам же было так хорошо друг с другом! — Нам? Хорошо? — переспрашивает Дженсен. — О да, детка! Дженсен недоверчиво окидывает его взглядом, потом аккуратно приподнимает одеяло и, глубоко вздохнув, отвешивает Мише шутливый подзатыльник. — Поверил, что ли? — давясь смехом, спрашивает Коллинз. — А черт тебя знает! Очаруешь своей красотой, затащишь в постель, а я наутро мучайся, вспоминай… Ну, я надеюсь, что хотя бы запомнил, если бы мы с тобой… того… то есть, переспали. — Это была бы незабываемая ночь! — восклицает Миша, перейдя на шепот, и прижимается к Дженсену. Его рука бесстыдно скользит под рубашку, проводит по спине… — Самая-самая, я тебя уверяю. — Миша! — пытается осадить его Дженсен. Совсем уже обнаглел, лезет тут, нарывается… — Ммм? А ты у нас стесняшка? — он щекочет бок, вызывая мурашки и смех, и смеется сам. — Отстань, а? — Нееет! Они начинают полушутливо бороться, и Дженсен оказывается сверху на Мише. Он победно усмехается и хочет уже слезть, как Коллинз тянет его на себя… Руки не выдерживают и подгибаются, а сам Дженсен оказывается распластанным на часто-часто вздымающейся груди. Идиотская ситуация, но Миша так близко… Хорошо. Слезать моментально расхотелось. — Ты так и будешь на мне лежать? — Ага. — Может, слезешь все-таки? — Неа, — Дженсен растягивает губы в наглой улыбке. — Мне лень. — Будешь лежать так весь остаток ночи и не давать мне уснуть? — Читаешь мои мысли. — Ладно, — Миша обхватывает его руками и прижимает к себе, вынуждая уткнуться губами в шею. — Тогда теперь ты — моя личная грелка. Ну, спокойной ночи. — Тебе того же. Эклз лежит без сна и просто наслаждается моментом. Попытки заснуть ни к чему не приводят — слишком много хочется сказать, спросить, сделать… Он приподнимается на локтях и ловит такой же бодрый Мишин взгляд. С минуту они смотрят друг другу в глаза, практически не моргая. — Ты хочешь утопить меня в нежной синеве своих глаз? — хмыкнув, насмешливо спрашивает Дженсен. Хотя дыхание у него уже сбилось. — А вдруг? — Ты вроде как спать собирался. Коллинз пожимает плечами. — Если я тебе мешаю — милости прошу, слезай, да спи себе спокойно. — Мне и так хорошо, — Дженсен качает головой. Теперь это уже дело принципа или, проще говоря, очередной их дурацкий негласный спор. — Так что мучайся дальше. — А мне тоже хорошо. Тепло, уютно, компания приятная… Замечательно лежим. — Ага. Хорошо, что все спят. А то бы опять не то подумали. — Что подумали? — прищурившись, спрашивает Миша. — Что мы — любовники, полагаю. Многие в этом свято уверены, — это было правдой. Они могли, не задумываясь и не парясь, есть одно яблоко на двоих, откусывая по очереди или пить один коктейль через трубочки, или лежать вот так… Не все относились к этому с пониманием. — Конечно, как обычно, — Миша тяжело вздыхает. — Чего так тяжко вздыхаешь? Тебя это напрягает? — недоуменно спрашивает Дженсен. — Тебе же всегда было плевать, что и кто о тебе думает… — Ну почему это? Не всегда. Просто обидно — по какому праву нас считают любовниками? Мы ведь даже не переспали ни разу, а близкие отношения не только у нас с тобой. — Искреннее сожаление в твоем голосе, которое я услышал во фразе «мы ведь даже не переспали ни разу» наводит на странные мысли. — Ну тебя, я чуть ли не в первый раз в жизни был серьезен! — Коллинз смеется. — Если бы я пытался затащить тебя в постель, то выбрал бы способ получше и ты бы уже там был. — Мм, так я и есть, — Дженсен прищуривается. — Дженс, не смотри так. Мы ведь целовались пару раз, это несколько… неловко. — Тебе неловко? Это что-то новенькое. — Уф. Я иногда сомневаюсь, кто большие извращенцы — мы или фанаты-слешеры? — Уж не знаю. Знай они о наших разговорчиках, пришли бы в восторг, — Эклз сонно улыбается и зевает. Его наконец-таки начинает клонить в сон… — Но думаю, нам нет равных. — Засыпаешь? Ну спи, хоть за тебя порадуюсь, раз самому не уснуть. Сладких снов, — Миша проводит рукой по его щеке и возвращает руку обратно, на спину. — Сладких, — Дженсен пристально смотрит в искрящиеся весельем глаза и не знает, как выразить все те теплые чувства, которые распускаются внутри рядом с Мишей. И, так как человечество не придумало ничего лучше старого-доброго способа поделиться чувствами, наклоняется и целует его в приоткрытые губы. Коллинз сжимает его крепче и, прикрыв глаза, углубляет поцелуй. Губы Дженсена — восхитительно мягкие, пухлые и нежные, и отрываться от них совсем не хочется, но надо. — Очень сладких, — говорит Миша шепотом и закрывает глаза. Дженсен осторожно слезает с него и укладывается рядом. — Спасибо, Миш. — И тебе. За что? Да за все. За то, что они есть друг у друга, такие слишком родные и неправильно близкие, но идеально друг друга дополняющие… — Доброе утро, — еще совсем темно, но Дженсен привык вставать рано. Уже проснувшийся Миша, судя по всему, тоже. — Надеюсь, что так. — Надеешься? Что-то случилось? — Ничего… — Точно? — насторожившийся Дженсен осторожно трогает его за плечо. — Прости, если вчера… — Чего извиняешься, чудик? — тот улыбается и поворачивается к другу лицом. — Не надо. Но мы с тобой опять… — Ага, — Эклз легко понимает смысл недоговоренной фразы. «Этому» они даже названия придумать не могут. — Что же с нами такое? Мы же просто друзья, а не… Не вместе. И не можем быть вместе. — Вместе? — переспрашивает Миша, благополучно пропустив мимо ушей остальную часть фразы. — То есть, быть любовниками? Пауза. Дженсен глубоко вздыхает и пытается унять внутреннюю дрожь, возникшую при слове «любовники». Они — любовники. Он и Миша. Любовники. Стоит только представить… — Черт, я отказываюсь это комментировать, — наконец выдает он, нервно усмехаясь. — Странный разговор. — Какие мы, такой и разговор. Если люди целуются — значит, между ними есть чувства или хотя бы просто сексуальное напряжение. — Просто сексуальное напряжение. Просто, — от такой фразы хочется истерически смеяться, но сейчас совсем не до смеха. — Не придирайся к словам, должны же мы хоть как-то это обсудить! — Прости. Мне просто неловко говорить о… таком. Даже с тобой, — признается Дженсен, положив руку ему на плечо. Обычный вроде бы жест, но Миша вздрагивает и отвечает таким взглядом, что Дженсену хочется немедленно руку убрать и одновременно — схватиться за… что-нибудь другое. За голову. За ту самую голову, в которую приходят такие нехорошие мысли… — Миш, ну не надо. Не смотри так, а то я сейчас расплачусь от безысходности. — Понимаешь… Ты очень дорог мне — даже слишком дорог, и я очень дорожу нашей дружбой, нашими… отношениями. Всем… — он склоняет голову набок, внимательно рассматривая Дженсена и словно бы сомневаясь, продолжать или нет. Сложно смотреть на такого серьезного и встревоженного Мишу и слышать о себе такие вещи таким грустным голосом. — Миш… — шепчет Дженсен и, не выдержав, крепко обнимает. Миша прижимает его к себе, утыкаясь носом в шею. Только бы не смотреть в глаза, не смотреть в глаза, а то не сдержатся оба… — Миш, прекрати. Но Миша продолжает: — Но чтобы их не потерять, нам нужно сделать шаг назад. И что бы «это» ни было, с ним нужно заканчивать. Дженсен молчит несколько секунд, а потом убирает руки. — Тогда отодвинься. Коллинз покорно отпускает его и отодвигается. Ждет ответа, сложив руки на груди — психология подсказывает, что ему неуютно. Да это и без нее понятно. — Спасибо. Они молчат еще пару минут, изредка кидая друг на друга взгляды украдкой. Дженсен не выдерживает первым: — Ты предлагаешь разрушить дружбу из-за пары поцелуев? Серьезно? Да что с того-то? Миша пожимает плечами, а потом робко улыбается. — Давай опять просто забудем, а? Они оба не готовы к разрыву. Если сейчас сделать шаг назад, то они или разойдутся насовсем или наоборот побегут вперед, навстречу друг к другу, оставляя позади все, что сейчас пытается их удержать… Дженсен улыбается ему в ответ, протягивая руку. — Давай, — соглашается он. Миша жмет руку, задерживая рукопожатие гораздо дольше, чем положено, а потом вдруг переплетает их пальцы, глядя Дженсену в глаза. От этого замирает сердце, и вроде бы нужно Мишу одернуть… Но он напротив пододвигается ближе, устраивая сцепленные руки на их коленях. И, хотя у них есть лишь несколько минут, Дженсен не против сидеть так часами. Конечно же, они не могут быть любовниками, не могут быть парой, но они могут быть вместе, пусть и не настолько вместе, насколько хочется. От этого грустно и радостно одновременно, и отражение этого чувства Дженсен находит в глазах Миши, когда тот пристально смотрит на него, поглаживая большим пальцем запястье. Может быть, это и есть любовь? И непонятно, что движет Дженсеном, но когда их приходит разбудить Джаред, он не позволяет Мише расцепить их руки. — А если он подумает, что мы любовники? — улыбаясь, шепчет ему на ухо Миша и оглядывается на Джареда. Тот наблюдает за их перешептываниями с каким-то странным выражением лица. Дженсен пожимает плечами. — По-моему, он в этом уверен. И уже давно. — Эм, если я вам помешал, то… — Джаред встает и пятится к двери под дружный смех Миши и Дженсена. А ведь на самом деле это ни капельки не смешно. Кажется, уже все вокруг, кроме них самих заметили искрящийся между ними воздух, долгие взгляды в глаза, попытки быть ближе и шаги друг к другу, иногда даже неосознанные, интуитивные, которые диктует им сердце. Их любовь настолько очевидна, что никто не решается и вопроса задать, встречаются ли они на самом деле. — Боже, как он вылетел из комнаты-то! — продолжает веселиться Миша. И вроде бы момент должен быть утерян, а романтика — рассеяться, но… Внутри все плавится от нежности, когда Дженсен смотрит на Мишу и слушает его смех, и именно сейчас почему-то хочется поделиться чувствами. Слова вертятся на языке, но он так и не решается произнести их вслух. Но он только усмехается и подмигивает, поддерживая шутку: — Ага, как будто бы мы ему третьим поучаствовать предложили. — Надо будет как-нибудь действительно предложить… и заснять его лицо. Дженсен снова смеется, стараясь выбить из головы всю эту любовную чепуху… *** Они целуются вновь, когда делят на двоих один диван, одну бутылку виски и одни мысли. Это происходит спонтанно. Они вдруг замолкают, смотря в глаза и тянутся дрожащими губами друг к другу, и не хватает только какого-нибудь медленного саундтрека из сериала. Но это — жизнь, и тут нет ни саундтреков, ни дублей, ни ролей. И все это — по-настоящему… — Так и знал, что это — плохая идея, — отстранившись, цедит сквозь зубы Миша. — Не надо было с тобой пить. — Не надо было со мной знакомиться — это да, — шепчет Дженсен. — А теперь уже поздно. — Ну, мы можем опять сделать вид, что ничего не произошло, к тому же — пьяные, отличное оправдание, — не слишком уверенно предлагает друг. Дженсен озадаченно хмурится. — Не слышу энтузиазма в твоем голосе. — Его там и нет, — соглашается Миша. Немного молчит, ожидая действий от Дженсена, но тот только смотрит и облизывается. Но ведь и не одергивает тоже. — А что, если мы настолько пьяны, что не контролируем свои действия? — тянет Миша тихо, склонившись к его губам. — Но мы не настолько… Коллинз затыкает его еще одним поцелуем, а, отстранившись, уверенно повторяет: — А по-моему, настолько. — Ладно, — усмехнувшись, Эклз перестает спорить и снова тянется к его губам, скользя руками по спине, опуская их ниже. Потом нерешительно приподнимает его за бедра и усаживает к себе на колени. Теперь ноги Миши обхватывают его спину, и можно чувствовать его возбуждение… — Ох, я чувствую. — Чувствуй молча, мне и так неловко, — просто говорит Миша и ерзает, заставляя друга застонать. Кажется, после этого он уже не имеет права называть Дженсена другом. — Такой гибкий… — шепчет все же Дженсен, невольно восхищаясь тому, что Мише комфортно в такой позе. — Тебе нормально? Тот вдруг усмехается и поднимает ноги выше, скрещивая их уже почти что на шее Дженса. — Черт, ты невероятный. — Знаю. А тебе удобно? Дженсен любит его за его гибкость, и за заботу в синих глазах, которая перекрывает даже дурман возбуждения и опьянения, и за… Стоп, любит? Он целует Мишу снова, прислушиваясь к тому, как все внутри сжимается в комок нежности, обожания и радости. Ну конечно же, любит. Коллинз замечает, что в его взгляде что-то переменилось, и теряется от этого только больше. Но сейчас не до этого. Поцелуев нестерпимо мало, а его рубашка уже в руках Дженсена, и тот продолжает раздевать его, смотря все тем же непонятным взглядом. — Руки. Миша послушно вытягивает руки, любуясь своим отражением в его глазах. Растрепанные — его, Дженсена, пальцами — волосы, зацелованные — его, Дженсена, губами — губы, покрытые румянцем — от его, Дженсена, близости — скулы. Он никогда еще не выглядел так… идеально. Кожа горит от прикосновений, и он сам словно плавится в руках Дженсена. — Дженс… Дженс… Джееенс… — все повторяет Миша с разной интонацией, и кажется, что вместо имени должны быть другие слова, но он каждый раз останавливает себя от их произнесения. Эклз склоняется к его шее и захватывает кожу губами, оттягивая, но не решаясь прикусить, чтобы не оставить следа. Но крыша уже сорвана, и обратного пути нет, поэтому Миша разрешает, жмурясь от удовольствия: — Можно. Завтра будут засосы и понимающие ухмылки от гримеров. Но это будет завтра, а сегодня можно все. — Миша… Хочу тебя… Пожалуйста… — в срывающемся голосе Дженсена катастрофически мало привычной твердости. Так, что Миша даже прекращает попытки расстегнуть на нем рубашку. — Ты уверен? Это забыть будет сложно. — И не надо забывать. Дженсен целует его снова, избавляясь от рубашки самостоятельно. Плевать, насколько они пьяны, если именно алкоголь помог им дойти до этого, то Дженсен с удовольствием сопьется в компании Миши. — Дженс… Ты будешь жалеть, ты просто пьян… — тот вяло пытается отстраниться, но терпит поражение. — Не буду. Клянусь, я не пожалею, — Дженсен кладет руку на сердце. Так хочется подкрепить клятву тремя заветными словами, но он опасается испугать Мишу еще больше. Тот наконец-то сдается и продолжает его раздевать. — Миша… Миш… — вторит ему Дженсен. Чтобы знал, что он — с ним. И душой, и телом, и ни о ком другом сейчас даже думать не может. В ту ночь случается еще много поцелуев и не только, а утром они просыпаются, лежа в обнимку на том самом диване. Дженсен не знает, кто проснулся раньше — кажется, что это произошло одновременно. Он избегает смотреть на Мишу, хотя это и сложно, учитывая то, что руки Коллинза крепко прижимают его к себе, а нос утыкается в его шею. Эклз разрешает себе понежится еще несколько секунд, просто наслаждаясь моментом и не позволяя тревожным мыслям его испортить. И так легко представить, что сейчас Миша… Что Миша не отстранится торопливо, стыдясь одновременно себя и его, и что в глазах его будет не паника, а спокойная светлая радость. А так — словно бы он после корпоратива проснулся в обнимку со страшненькой бухгалтершей, которая явно язык за зубами держать не собирается, еще и залететь может, а дома красавица-жена с тремя детьми ждет. Хотя жена и правда ждет, да и не его одного… — Доброе утро, — с кривой усмешкой говорит Дженсен. Боже, как его достала эта непонятная игра в друзей, которые вроде как верны своей ориентации и женам, но иногда безумно хотят друг друга. Видимо, тоже от большой и крепкой дружбы. — Ничего не помним, да? — сразу спрашивает он. Получается как-то обреченно. Миша пожимает плечами и отвечает многозначительно: — Смутно. — То же самое, — Эклз кивает и пытается встать. К счастью, они раздеты только по пояс, и штаны при нем, иначе бы появилось место для еще одной неловкости. — Черт… — Дженс, ты как? Нормально? — с неожиданной заботой в голосе спрашивает Миша, подставляя плечо — моментально забыв о своей холодности и отрешенности. Дженсен с благодарностью принимает помощь и, разогнувшись, смотрит ему в глаза, отчетливо понимая, что они оба все прекрасно помнят. — Может быть, стоит поговорить? — Может быть, стоит, — эхом повторяет Миша и отступает на шаг назад. Страшно — а кому из них не страшно? — Ну, что ты думаешь вообще? Дженсен думает о том, что было бы здорово сейчас завалить его на диван и проваляться так весь день, делая все, чего захочется им обоим. Но это же ничего не значило, так? Напиться и переспать с другом, с кем такого не было? И нет разницы, какого они пола? А они даже не переспали… -…ведь молчание — знак согласия. — Что? — переспрашивает Эклз. — А про что ты спрашивал? Прости, задумался. — Да неужели? Я уж думал за нашатырем бежать, ты совсем из реальности выпал. О чем мечтаешь? — Прости… — повторяет Дженсен. И хочется добавить, что замечтался он о Мише, но он почему-то молчит и не решается продолжить разговор. — Да забей ты! Дурацкая ситуация, согласен, но мы же с тобой — взрослые люди. Ты небось, мечтаешь побыстрее отсюда свалить, да забыть все как страшный сон, — Коллинз смеется, и Дженсен почти ему верит. Почти — потому что когда он делает этот недостающий шаг вперед, и его руки опускаются Мише на плечи, тот мигом растрачивает свою напускную веселость. — Не угадал, — тихо говорит Дженсен. — Почему-то мне кажется, что это была потрясающая ночь. Миша делает шумный вдох, и шепчет на выдохе: — Я бы хотел, чтобы все было не так… — Хотел, значит… — выделив только начало фразы, полувопросительно говорит Дженсен. — Ты этого хотел? — Прости, — коротко просит Миша. — Не этого. Не почти трахнуться с лучшим другом по пьяни и не прятать глаза всю оставшуюся жизнь — уж точно. Эклз вздрагивает — Миша озвучил произошедшее. Звучит дико. Нужно что-то ответить, но он молчит. А что можно сказать? Кроме правды и наскоро придуманной лжи, что заставят избегать друг друга. Миша смотрит внимательно и… выжидающе? Видимо, он ждет, что Дженсен его все же поцелует, раз уж наклонился так близко и молчит. Но Дженсен не решается, да и не решится никогда — сделать первый шаг для него всегда было трудно, но второй — это уже слишком. Даже если напротив Миша. Пауза затянулась, и Коллинз выворачивается. Отступает к двери, неловко переминается с ноги на ногу, а потом поднимает голову и говорит твердо: — Нам лучше снова забыть то, что произошло. И никогда не вспоминать, оставив только между нами. Да. Я, пожалуй, пойду. Дженсен может только кивнуть, чувствуя, как жизнь рушится на глазах. И когда Миша успел стать его жизнью? Коллинз улыбается на прощание и выходит за дверь. Шаг. Щелчок. Хлопок. Все. Кажется, он забрал с собой все оставшиеся у Дженсена силы, потому что ноги подкашиваются, и актер опускается на пол, так и не добравшись до дивана. Пара метров… Как и до закрывшейся двери. Первые минуты кажется, что Миша сейчас вернется, но потом становится понятно, что он не придет… Зато приходит Джаред. И вся жизнь становится простой и понятной — если бы она была, конечно, а не ушла вместе с Мишей… *** Видеть Мишу после всего — нестерпимо больно. И тот, кажется, это замечает. Да и не только он, но и остальные. Кидают сочувственные взгляды, а некоторые самые бойкие даже решаются спросить, что случилось. Но Дженсену остается только отшучиваться. С Коллинзом они разговаривают нехотя, редко и ни о чем, да и вообще общаются мало за пределами съемочной площадки. Домашние хлопоты, семейные горести и радости, работа и поездки по гостям вытесняют мысли о нем. Но то место, которое всегда занимал Миша в его жизни, не заполнить ничем — без него все стало совсем… обычным. Даже работа перестала приносить былое удовольствие, потому что в касте начался разлад, а отвлечь всех шуткой или розыгрышем стало некому. Они напоминали выцветшие тени — Дженсен, Миша и Джаред. Из-за взаимного отчуждения, день за днем отгораживающего их друг от друга. Но если во время съемок актеры вынуждены были взаимодействовать друг с другом и хоть как-то общаться, то хиатус разорвал последние связи. Давно уже Дженсен не видел своих коллег… — Привет, Миш. Как дела? — вырывается у Дженсена по привычке, когда он узнает в стоящем впереди мужчине Коллинза. Надо же, судьба — не то, чтобы Дженсен часто ходил в этот магазин, но именно сегодня он зашел купить фруктов и сладостей для жены. Миша выглядит очень усталым, но, тоже заметив Дженсена, радостно улыбается и кивает. — Привет. Да так, потихоньку… Сам как? — Ничего, — Дженсен пожимает плечами. И вправду ничего — все по-прежнему, все также скучно. — Это ты жене? Или… — Миша подмигивает, кивая головой на тележку. Виноград, бананы, шампанское и шоколадные конфеты с орехами — классический набор для соблазнения. — Жене, конечно. Кому еще? — А мне теперь некому такое покупать, — Миша протягивает полненькой кассирше бутылку приличного коньяка и банку арахисового масла. Кассирша смотрит чуть удивленно, но через секунду уже забывает и поспешно пробивает товар. А Дженсен улыбается — Коллинз все такой же чудик, что и был. Почему-то это успокаивает. — Я развожусь. Дженсену требуется несколько секунд, чтобы осмыслить фразу. — Почему? — Не срослось. — Через двадцать лет? — Ну, там… Долго рассказывать, — Миша складывает все в пакет, но не уходит, лишь пропустив друга вперед. Он словно чего-то ждет, и Дженсен догадывается, что предложения рассказать эту долгую историю где-нибудь в месте поуютнее, вспомнить былое и попытаться что-то вернуть и восстановить… Конечно же, он не может отказать надежде, горящей в синих глазах. — Может быть, расскажешь? Не здесь, конечно, но… — Можно, — радостно соглашается Миша. Эклз улыбается, сгребает свои дурацкие покупки в не менее дурацкий и жутко шуршащий пакет и смотрит на друга, понимая теперь, как же сильно скучал. — Мне тебя не хватало. — Мне тебя не хватает, — получается почти одновременно, и они смеются. Отходят от кассы, все еще посмеиваясь, и идут в ближайший бар, чтобы отпраздновать свое примирение. Хотя они и сомневаются, что вообще ссорились, но в том, что теперь все будет хорошо, сомнений нет… *** Они снова ссорятся. Миша выговаривает ему что-то про то, что нужно быть проще и говорить то, что думаешь, раз уж они друзья. Дженсен сначала пытается спорить, потом замолкает и дает ему договорить. — Что вообще, черт возьми, с тобой творится? Дженсен пожимает плечами, а потом смотрит ему в глаза. Ему уже все ясно, но Миша вряд ли догадывается. — Дженсен. Я серьезно, — его голос становится мягче и ниже. Почти как у Кастиэля… Дженсен вздрагивает и отводит взгляд. — Ты какой-то сам не свой стал. Что происходит? — Я… Я, кажется, ревную. Прости, — признается наконец Эклз. — Что? Ревнуешь? К Мэри что ли? Ну ты даешь… — Миша замолкает, а потом усмехается и хлопает его по плечу. — Я-то думал, ты примерный семьянин и все такое, но раз так… Я и не рассчитывал на что-то большее, чем флирт, но могу заткнуться. Сразу бы сказал… Но чего ты ждешь? Вперед, действуй, мой герой! — Угу, — мрачно кивает Дженсен, не разделяя его энтузиазма. — А тебе все равно, да? — Конечно. Делай что захочешь — твое право. Или совесть мешает кинуться в объятия страсти? — Прекрати, а? — он устало морщится и снова смотрит на Мишу. — Не притворяйся, я же чувствую. — Что чувствуешь? — не понимает Коллинз, но приклеенная улыбка сползает с его лица. — Тебя. Мне легко понять, когда ты играешь. — Да уж. Вот она — коварность общения с человеком, которого так близко и долго знаешь, — Миша опускается на диван и переводит взгляд на свои колени. Как многое Дженсен может почувствовать и заметить? — Ладно, поймал. — Тебе не все равно? — Не все равно. Ты ведь мой друг, — тут же добавляет Миша, выкручиваясь. — И я переживаю, как бы она не сделала тебе больно, да и… — Миш, я тебя ревную. Не Мэри, — тихо говорит Дженсен. — Ты прости меня за все это, я постараюсь вести себя спокойнее. — Меня? Почему? Не стоит… — Миша чувствует одновременно и досаду, и облегчение. Все-таки видеть, как какая-то девушка, только появившаяся в их жизни, стеной встанет между ними было бы слишком больно… Но тогда хотя бы Дженсен был бы счастлив, а так больно обоим. — Я понимаю, что не стоит. Но сердцу не прикажешь. И я знаю, что это глупо, но мне больно видеть тебя… с кем-то. Я идиот, да? — Эклз хмыкает и продолжает не моргая смотреть на стену. Эмоции пульсируют в голове и кажется, что сейчас либо стена под его взглядом взорвется, как в Гарри Поттере, либо голова. Хочется как-то выпустить их, но не закатывать же Мише истерику? Хотя от его слов и вида — хочется. И разнести эту стену самому, без помощи магии, и накричать на Мишу, чтобы не смотрел так спокойно, и сделать хоть что-нибудь, чтобы перестал изображать, что между ними совсем ничего не происходит. — Нет, не идиот. Но так нельзя, так не должно быть. Ты не должен… — Что? Ну что еще? — раздраженно цедит он, все-таки заводясь. — Что не должен? Ревновать не должен? Чувствовать не должен? Почему я не могу чувствовать то, что чувствуется? — Дженсен сердито сверкает глазами в его сторону и отворачивается. Слишком больно — и даже неясно от чего. От того ли, что его угораздило влюбиться в мужчину? Или от того, что этот мужчина не хочет ответить ему взаимностью? Или просто от того, что он жутко устал от вечного напряжения последних месяцев и непонятного развития их отношений, которых вроде как и нет вовсе? Дженсен глубоко вздыхает, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце и опускается прямо на пол. Силы покинули его вместе с выпущенными эмоциями, оставив лишь опустошение и безнадежную усталость. — Прости, я на взводе. Но я устал делать вид, что ничего не происходит. Что ты на самом деле думаешь… обо мне? Миша закусывает губу. Сказать — страшно, не сказать — жалко, шансов — минимум, но потом их не будет вовсе. Тогда лучше сделать что-нибудь, пока не поздно. Он подходит к Дженсену, опускается перед ним на колени и осторожно кладет руки на плечи, находясь теперь в нескольких сантиметрах от его лица. — Миша… Миш… Ты можешь… — лихорадочно шепчет Дженсен. — Что? — на автомате спрашивает тот. — Поцелуй меня? Они замирают, словно придавленные этими словами, потому что впервые кто-то из них просит этого вслух. Это неправильно, нельзя, не нужно, не стоит, и они не должны… Господи, и кто только придумал эти дурацкие слова с «не»?! Миша качает головой и уже хочет озвучить какое-нибудь из дурацких слов, но в глазах Дженсена плещется такая тоска и такая отчаянная надежда, что он не может этого выносить. Не может больше врать, смотря на него, но и отвернуться тоже не может, словно попавшийся в ловушку удава кролик. — Не могу… — все-таки выдыхает он, но больше для того, чтобы избавиться от набранного в грудь воздуха, чем чтобы действительно сказать. Боль в зеленых глазах становится почти физически ощутимой, смешиваясь с обидой, разочарованием, отчаянием, и Мишу накрывает, накрывает так, что нельзя больше терпеть. И когда Дженсен хочет оттолкнуть его, он вцепляется в руки и притягивает к себе, целуя неистово, жадно, так, что даже больно. Но эта боль — другая, и от нее становится только легче обоим. Дженсен прижимается ближе и тихо стонет в поцелуй. Дыхание сбивается, а пальцы путаются с пуговицами, ласкают обнажившееся тело… Но Миша отстраняется, тяжело дыша и чуть отодвинувшись. — Что? — испуганно спрашивает Дженсен. Ему страшно, ведь это могла быть жалость, последняя подачка, прежде чем Коллинз навсегда оттолкнет его, да что угодно! — Тебе… неприятно? — Раньше же не было. С чего бы сейчас? — Не знаю. Но что тогда? — Просто ты… Ты уверен, что хочешь этого? — Да, — он нетерпеливо ерзает и тянет Мишу на кровать. — Если не хочешь ты, я пойму. Ты так ничего и не сказал, кроме «нет». — Что тут можно сказать? — шепчет Миша и вглядывается в его лицо, словно ища ответ. — Дженс, ты сейчас не в себе. Ты пожалеешь утром. — Не пожалею. Слишком давно, слишком сильно… Я бы не решился никогда, если бы это был минутный порыв… Поверь мне, — голос звучит мягко, и Дженсен все-таки укладывает Мишу на кровать. Покрывает шею и лицо поцелуями, нежно проводит рукой по щеке, неторопливо расстегивает оставшиеся пуговицы рубашки и оглаживает напряженный торс… Движения получаются неуверенными и неопытными, но все это — настолько долгожданно и здорово, что обоим происходящее кажется лучшим из возможных воплощением эротических фантазий. — Веришь? — Дженсен проводит кончиками пальцев по спине с таким восхищением и с такой нежностью, что Миша теряется от этой ласки. — Ты веришь мне? — Даже если пожалеешь завтра, сейчас — не останавливайся, — выдыхает Коллинз. — В прошлый раз ты просил того же. Но пожалел почему-то ты. Миша притягивает его к себе для поцелуя. Он начал жалеть уже сейчас, но удовольствия — больше. Хорошо. Нужно. Правильно. Все правильно, все именно так, как должно было быть уже давно, что бы там Коллинз ни выдумывал и какой бы бред ни нес. Как можно пожалеть о лучшей ночи в своей жизни? С самым лучшим, самым любимым человеком? *** Дженсен, проснувшись, видит первым делом напряженную спину и черную макушку. Значит, не сон… От желания обхватить ссутулившиеся плечи его удерживают ровные, спокойные слова, разрезавшие тишину: — Я не знаю, как смотреть теперь тебе в глаза, потому что мы даже пьяны не были. Дженсен спросонья плохо понимает смысл, хотя ясно, что ничего хорошего для него это не значит. Но его не мучают ни совесть, ни стыд, разве что ноющая слабость во всем теле. — Я рад, что не были. Зато у тебя нет отговорок, — честно говорит он и откидывается на подушку. Все, с этого дня никакой лжи. Лучше правда, пусть горькая, пусть неправильная, но какая есть, а не ложь в слащавой упаковке. Ради кого? Ради чего? Ради общества? Ради семей? Ради самих себя? Последнее — уж точно нет, потому что так они лишь мучают себя, ходя кругами… Сейчас нужно положить этому конец и разобраться во всем происходящем. Да. Жаль, что Коллинз не разделяет его настроения. — А ты хочешь правду? — Да, именно ее и хочу. Что это было, вчера и до этого? Что происходит? — Ты изменил своей жене, — звучит жестче, чем хотелось, но так пришлось. — Конечно. Давай, вспомни в постели со мной мою жену — почему бы и нет? — Дженсен фыркает. Но он не злится, а язвит скорее на автомате, нежели чтобы задеть Мишу. Вчера он исчерпал свой лимит эмоций, и сейчас не хватает сил, чтобы испытывать гнев. — Ну и дальше что? Будешь меня теперь шантажировать? — Нет. Но это… это было ошибкой. Я не хочу портить твои отношения с Дэннил, — Миша поднимается и начинает быстро одеваться. С каждым движением нужные, подходящие слова появляются в голове и звучат легко и плавно. — Не думаю, что нам стоит сохранить воспоминания о произошедшем. Сохрани лучше семью и свое положение, а то Дэннил наверняка переживает, почему ты не ночевал дома… — Что-то вчера тебя это не волновало, когда ты толкал меня в объятия к ассистентке режиссера. И когда сам… — Это было ошибкой. — Подожди… — просит Эклз. — Мне нет смысла оставаться, — говорит Коллинз и прищурившись смотрит на него. На теле — чуть помятая одежда, на лице — холодная маска отрешения. Кажется, что он абсолютно спокоен и давно все для себя решил. — Пожалуйста! Давай хотя бы договорим! А Дэннил я могу прямо сейчас позвонить! — Зачем? — удивленно спрашивает Миша. — Ты все-таки идиот. И не вздумай никому звонить. — Но почему вчера ты… — Забудь, что было вчера. — Почему каждый раз мы должны делать вид, что ничего не было и шарахаться друг от друга? Почему не можем хотя бы перед собой быть честными? — Дженсен хватает его за руку и заставляет сесть обратно на кровать. — Прости, но я никуда тебя не отпущу, пока мы не выясним… отношения. Потому что ждать до следующего раза я не намерен. — Какого еще следующего раза? — Вот это меня и интересует. Это случается каждый раз, как бы мы ни пытались забыть. Что происходит между нами? — Ничего. Не знаю. Что-то происходит. Какого ответа ты от меня ждешь? — безразличность и бесконечная усталость в его голосе выбивают из колеи, и Дженсен отпускает его руку. — Миш, тебе правда плевать? — тихо спрашивает Эклз. Его взгляд теперь растерянный и виноватый, и выдерживать его спокойно куда сложнее. — Получается, так, — он неловко пожимает плечами, но в глаза не смотрит. Не может. — И это ничего не значит? Просто пара поцелуев и секс, да? Проще всего сейчас было бы кивнуть и свалить, пока не наговорил глупостей, но тогда на их отношениях можно было бы поставить жирный крест. И неизвестно еще, как на это отреагирует Дженсен — все же Миша был ему другом, а может — и больше, раз он все никак после вчерашнего успокоиться не может… В любом случае — не последним человеком, значит, своей грубостью Миша принесет ему еще больше боли, чем уже принес. — Дженсен… Ну ты же не сопливая девчонка, давай будем рассуждать трезво и серьезно. Предлагаю либо действовать по старой схеме: либо опять сделаем вид, что ничего не произошло, либо… сведем общение к минимуму. — Тебе неприятно находиться рядом со мной после случившегося? — прямо спрашивает Дженсен. — Нет. Но это не должно повториться. Ты же не будешь меня принуждать? — он использует свой «козырь». Вот, сейчас Дженсен смутится и отступится… — Да. Да, ты прав, я не могу заставить тебя быть со мной. Прости, — Дженсен действительно смущается, но как-то… словно стекленеет. — Мне уйти? Миша оценивающим взглядом смотрит на него. Выглядит любовник неважно и морщится… Ну не выгонять же его в таком состоянии? — Оставайся, если хочешь. У тебя же сегодня свободный день, отдохни… — За что ты все-таки со мной так? — хрипло спрашивает вдруг Эклз. — Если я тебе безразличен, к чему это все? Я же люблю тебя, а ты… — Любишь? — маска трескается, но Дженсен уже не видит истинного лица Миши, он ничего уже не видит… — Будто это непонятно. Все уже вокруг заметили, кроме тебя, да? — Я не знал. — Это что-то меняет? Расскажи мне. Миша, не в силах больше выносить этой пытки, быстрым шагом доходит все-таки до двери. — Прости меня, — бросает он, не оборачиваясь, и уходит. Дженсен со стоном слушает, как захлопывается дверь. Кажется, это действительно все. Конец. Он лежит так несколько минут, без какого-либо смысла уставившись в потолок. Потом нехотя встает и одевается, аккуратно расставляет и раскладывает по своим местам вещи. Миша сказал как-то, что он в его доме все знает лучше него самого… Дженсен, вздохнув, продолжает наводить порядок. Заправив кровать, он удовлетворенно окидывает комнату взглядом и, развернувшись, натыкается на внимательный взгляд стоящего в дверях Миши. — Напугал, — признается он и качает головой. — Прости, — тихо говорит Миша и садится на заправленную кровать. — Ладно, — легко соглашается Эклз и присаживается рядом. — В смысле, за… — За то, что оставил меня одного с тревожными мыслями и наведенным беспорядком, бросив после совместно проведенной ночи. Да, я понял, — он все же рад, что Миша вернулся. А обижаться на его импульсивность — глупо, к тому же, он привык к ней за столько лет. — Точно. Звучит еще хуже, чем мне думалось. — Но ты же вернулся. Это главное. Миша молчит и смотрит задумчивым взглядом на дверь. Сейчас нужно выбрать, что делать дальше. Он переводит взгляд на Дженсена и решается: — Ладно, давай поговорим. Я не знаю, что происходит, но всегда считал, что мы должны это прекратить. Я и пытался, но… Сам видишь, — он кивает взглядом на кровать. — Не устоял перед моим обаянием? — Дженсен с улыбкой ловит его взгляд. Разговаривать, глядя в глаза — проще. По крайней мере понятно, что Миша искренен. — Не устоял, — серьезно соглашается Коллинз. — И меня это волнует. — Почему? Опять начнешь сейчас ссылаться на наши высокоморальные обязанности? — Хотел, — признается тот и усмехается. — Может быть, мне вообще молчать, ты и сам мысли мои прочитаешь? — Можно попробовать. Миш… Это ведь здорово, как ты не поймешь? — Что здорово? — Мы с тобой — здорово. Многие всю жизнь ищут такого человека, родственную душу, а мы вот нашли друг друга, но ты почему-то все время хочешь меня оттолкнуть. — А что, я должен признать, что ты — моя судьба, и побежать на радостях в ювелирный? — Коллинз хмыкает и снова отворачивается. — Не должен, — соглашается Дженсен. — И я, конечно, не в праве судить, кто твоя судьба. Но ты — моя. — Дженс, ну прекрати… — Нет уж, я поймал редкий момент твоей искренности, и упускать его не собираюсь. Ты думаешь, мне легко и просто все это тебе говорить? — Наверное, нет. — Не угадал, — Эклз смеется и все-таки кладет ему руки на плечи, начиная легонько их поглаживать. — И это тоже здорово. То, что я смог за несколько недель договориться со своими принципами и совестью и признать, что влюблен в лучшего друга — здорово, что я могу говорить тебе то, что думаю — здорово, то, что мы понимаем друг друга даже без слов — здорово. Все здорово, только тебе не нравится. Миша, расслабившийся было от приятных прикосновений и слов, тяжело вздыхает. — Мне нравится. Но окружающие, к сожалению, не поймут, что наша дружба была настолько сильна, что мы решили перевести ее в более… тесные отношения. Будь я или ты девушкой, было бы проще. Да даже если оба — все равно проще. — Ты же ангел, а ангелы — бесполые существа, — почему-то из уст Дженсена эта устаревшая уже на третий месяц съемок Миши в роли Кастиэля шутка звучит не раздражающе, а как-то… по-родному привычно. — Но я окружающих просвещать желанием вовсе не горю. Скажи: кто-то знает о нас? Я никогда и никому ничего не говорил. — Я тоже. — Тогда можно и дальше оставить всех в неведении. — Скрываться? — Да. — Прости, но я не смогу. Даже ради тебя не смогу, — мрачно говорит Миша. — Почему? Тебе так претит мысль быть со мной? — Конечно, нет. Но у тебя жена… — Да оставь ты ее уже в покое! Это моя жена, а не твоя, чтобы ты вечно ее вспоминал! — чуть сердито восклицает Дженсен. — Я тоже умею ревновать, — признается Миша, поднимая глаза на него. — Ух ты… И проблема только в этом? — Проблема во всем, кроме тебя. Ты же почти идеален. Только сути это не меняет… Ох, и угораздило же нас… Вокруг столько красивых замечательных девушек, готовых повеситься нам на шею! — Угу. Любовь зла, полюбишь и Мишу Коллинза. — Дженс… Правда? — Миша поворачивает голову и произносит это с таким затаенным восторгом в голосе и в глазах, что Дженсен даже ответить может не сразу, замерев от нежности. — Да-да, — подтверждает он, обнимая Мишу за шею. — Можно же? — Можно, — наконец произносит тот. — Все тебе можно. — Тогда я… — Дженсен не заканчивает фразу и целует его. — Я тебя тоже, — говорит Миша, отстранившись, хотя на самом деле может ничего не говорить, потому что в каждом его движении, в каждом взгляде словно светится огромными неоновыми буквами: «Я — тоже». — Чтобы тебя ничего не волновало: причиной развода пусть будет «не сошлись характерами». Можно же не добавлять, что я просто сошелся характерами кое с кем другим… — усмехнувшись, шепчет Дженсен. И это последняя на это утро мысль, которую ему приходиться говорить вслух, чтобы Миша его понял. А впереди их ждет несколько десятков лет вместе рука об руку и несколько тысяч поцелуев, считать которые теперь — бессмысленно.