нет

— Знаешь, куда я тебя ебал, Гордон? — О, вот ты-то единственный, кто меня не ебал, спасибо за это, Харви, и не начинай, будь добр. Момент, когда у Гордона окончательно и бесповоротно едет крыша, Буллок проебывает, зато то утро, когда чуть ли не ногами выпинывал ебанутого на всю голову Короля Преступного Мира Готэма из кровати Самого Ебанутого Копа Готэма, А Нет, Уже Не Копа, А Нет Снова Копа, в самых мельчайших деталях отпечатался у него на задворках памяти, так прям, что забыть захочешь — а хуй там. Ладно, похуй на одержимого Гордоном Пингвина, которого, похоже, зонтом недостаточно хуярили, но Джим-то, Джим! Спокойно встал с кровати, надел штаны и, посмеиваясь, похлопал Буллока по плечу, направляясь на кухню. От возмущения перехватило дыхание, а от ахуевания с происходящего хотелось орать — он и орал, благим матом, многоэтажным, отчего охрип и несколько дней после этого говорить мог только шепотом. — Так теперь, сука, работает полиция, Джим?! Вытрахивает зло из преступников?! Это что за терапия такая, мать твою за ногу, долбоеб ты яйценосный? Хотя последнее, что его беспокоило, это охрипший голос, особенно после того, как оскорбленное эго Кобблпота в лице трех шкафов два метра на два метра, отпиздило его в переулке у мусорных баков. Он лежал тогда в луже собственной крови, когда, пнув его напоследок, освальдовы рестлеры в костюмах ушли восвояси, лежал, вдыхал запах Готэма — сточных канав, залежалого мусора и острый, хуярящий по всем органам чувств, запах железа и думал, как же все ебано. Полежал так еще часик, то теряя сознание, то выныривая из бездны, понял, что, вопреки всему, снова не сдохнет, сплюнул кровь со слюной на асфальт, поднялся на ноги, и выбрался на ближайшую оживленную улицу, надеясь, что когда местные воришки будут обчищать его мертвое тело, они оставят ему его документы. Хотелось, чтобы Гордон точно знал, что он, Буллок, умер, и умер, сука, в муках, и сука, по его, Гордона, вине. Дальше провал — очнулся в больнице, под пищание аппаратуры и запах бургеров, что продают в рыгаловке на углу от главного полицейского участка. Прежде чем успевает разлепить глаза, раздается знакомый голос: — Знатно тебя, а? — и Буллока хуярит так, что писк заебавшей машины, отчитывающей его пульс, ускоряется до пизды. Разлепляет глаза и смотрит на Джима, у которого на голове уложены волосы, а на лице улыбка. Улыбка напоминает о Кобблпоте, о Барбаре, о том ебанутом рыжем дьяволе Джероме Валеске. — Пшл нхй, — шипит в ответ. «Так бы и разъебал твое идеальное тупое ебало» — произнести оказывается отчего-то слишком сложно, поэтому он ограничивается только этим. — Я принес тебе завтрак. Помню, как паршиво кормят в больницах, — машет бумажным пакетом, от которого тошнотворно пахнет едой, — Но тебе выбили несколько зубов, поэтому я съем его сам, если ты не против. А, так вот почему тяжело говорить. — Пдвись. Гордон смеется и пожимает плечами. Забавный факт про Джима — когда он смеется, даже так, ненормально, он становится как будто моложе. Все разрезавшие кожу морщины от постоянных переживаний словно уходят на второй план, и перед тобой словно стоит молодая, злая копия Джеймса Гордона. Так что может и хорошо, что он ебанулся. Может оно и к лучшему. Ему вон, похоже, заебись. Он разворачивает бургер и впивается в него своими идеальными зубами, которые Буллок лично пересчитал бы кулаком (отчего-то зачесался язык, но ничего не значит). — Освальд тебя больше не тронет ни пальцем, — говорит он, доев. Криво усмехается уголком рта и смотрит на Буллока почти с благовением. — Это ж чем надо было думать, чтобы выпнуть Кобблпота за дверь? Отвечать тяжело, но за неимением других, более жестоких вариантов выражения своей точки зрения, Харви говорит: — Мзгами. Мжт тбе тое попрбвть? Гордон снова смеется. *** — Добей меня. Не хочу смотреть, в какой пиздец ты потащишь этот город. И участвовать в этом не хочу. Даже у Барбары инстинкт самосохранения превысил любовь к Гордону. Садистка в латексе утащила ее с собой, наверное, на Лесбос, Буллок понятия не имел, где еще могут прятаться две эти особы, чтобы пережить грядущий армагопиздец. А ведь сперва так радовалась ебанутому Гордону. В восторге прыгала вокруг него на задних лапках, до тех пор, пока не увидела, куда все ведет, и тогда ей вмиг расхотелось темную сторону Джима, тогда она сразу начала призывать его одуматься, плакала, ползала на коленях, а потом в один момент утерла слезы, поднялась и ушла. Навсегда, думается. Потому что еще не все мозги в своей черепушке растеряла. А вот Буллоку уже не на что было рассчитывать. — Ты что? Куда я без своего напарника, Харви?! — Гордон бьет его по плечу. У Буллока только срослись все сломанные кости, но каждый раз, стоя рядом с Джимом, его ломает так сильно, что кажется, что он кровоточит изнутри, а каждая кость в теле сломана минимум несколько раз. На выдохе: — Ненавижутебясукаблять. Гордон улыбается так по-городновски, что дыхание захватывает, а все кровотечения разом открываются и кости ломаются, а город сотрясается от взрывов, и говорит: — Нет. Нет. В этом и весь пиздец.