Чёрный волос, чёрное сердце

Златоуста едва перебирала ногами, когда невдалеке показался частокол за которым угадывались крытые дерном крыши родного селения. Вложив остаток сил в последний рывок, птичка подбросила себя еще ближе к дому; миновала ворота, пробежала по площади мимо идола Хорса, пересекла проходной двор и без сил рухнула наземь у порога родной избы. Ее уже хватило ни на что. — Златоуста! — окликнули птичку по имени, и она, стиснув зубы, приподнялась на локтях. Над ней склонилась невысокая, полноватая женщина. Густые золотистые волосы волнами ниспадали ей на спину, а на плече она держала коромысло, на котором покачивались тяжёлые ведра с водой. Это была мать Златоусты — Зимцерла, она пользовалась большим уважением в колонии за исключительный талант в искусстве врачевания. — Ох, Златоуста, — вздохнула мать, поставив вёдра у лавки, и помогла девочке подняться с земли, — опять коленки свезла... что ты за птица? — ворчала она, вытряхивая из волос дочери несостоявшееся гнездо. — И где грибы, за которыми вас послали в лес? — Э, ну, я... — птичка не знала что ей ответить. Заводила и затейница, она быстро превратила мирную кампанию сбора грибов в догонялки на крыльях, а лукошко благополучно забыла под каким-то деревом. — Так, иди-ка сюда, — мать усадила дочь на лавку и начала обмывать ей раны. От студеной колодезной воды коленки девочки немилосердно щипало, но Зимцерла не обращала внимания на её похныкивания. Довольная результатом, она опустилась на колени, закрыла глаза и запела, а когда открыла, от ссадин не осталось и следа. — Мама, мама, я знаю! Я знаю, кем я буду, когда вырасту! — снова защебетала птичка. — Конечно, доченька. Вырастай поскорее, и лет через триста сможешь сама лечить свои раны, — сказала Зимцерла, поднимаясь с колен и прижимая дочь к себе. — Но я хочу быть не алконостом, а сирином, ма-ам! — заныла Златоуста, вырвавшись из ее объятий, чтобы не беспокоить пострадавшую спину. — Что? Сирином? — она подумала, что дочь ее разыгрывает. Однако Златоуста была серьезна. — Да, мама! Как Карна! — сказала она. От услышанного лицо Зимцерлы скривилось. — Не произноси при мне её имени! — вспылила целительница. — Но... — Не желаю ничего слышать! Тебе нужно вымыться и почистить перья! — Но я только утром почистила ведь! — Не спорь с матерью! — отрезала Зимцерла. — Посмотри на себя хорошенько. Златоуста послушно окинула себя самое взглядом. Действительно: белая рубашка из-за грязи едва дотягивала до звания серой, в волосах застряли веточки и листья, а на подоле отпечатались пятна засохшей крови. Делать нечего: пташка тяжело вздохнула и поплелась вслед за матерью к приземистой бане. Через минуту из строения раздался удивлённый возглас: — Великий Хорс! Златоуста, как это понимать?!

***

Первое время травмированная спина не давала Златоусте даже плечами повести, не то что лечь, однако стараниями Зимцерлы девочка уже скоро оправилась, а от сине-фиолетовых пятен не осталось и следа. Полторы недели спустя, когда спина полностью зажила, Златоуста решила внять словам Карны и познакомиться с ее дочерью. В основном, все сирины жили на краю деревни, ближе к воротам. Как воинская каста, они отвечали за безопасность стаи и в случае нападения первыми принимали на себя удар. Стан сиринов представлял собой крепость внутри крепости, огороженную отдельным забором, примыкавшим к частоколу. Дома стояли кругом, как спицы в колесе, а в центре, подобно оси, стоял самый настоящий терем. «Вроде, Карна здесь живёт, — подумала Златоуста, подходя к забору. — Возможно, у меня появится новая подружка». Однако в этом месте птичка призадумалась: её мать тщательно следила, с кем её дочь общается и наверняка не не одобрила бы дружбу с потенциальным сирином. Впрочем, Зимцерла ко всем сиринам относилась настороженно. Рядом с группкой домов росло высокое, разлапистое дерево, которое называлось Сторожевым: на нем располагался наблюдательный пост, на котором дежурила птица, и в случае опасности могла поднять тревогу. Златоуста подошла к ограде и, привстав на цыпочки, заглянула во внутрь. Под сенью Сторожевого дерева, скрестив ноги по-турецки, сидела девочка и что-то плела из осенних листьев. Она была чуть пониже Златоусты и шире в плечах, довольно крепкого телосложения, склонная к полноте. Ощутив пристальный взгляд со стороны, птичка подняла голову и, заметив пришлую, скрестила руки на груди. — Что тебе нужно? — не очень-то приветливо спросила она, глянув на Златоусту исподлобья. — Зачем пришла? — как будто ее оторвали от крайне важного дела. — Как тебя зовут? — спросила Златоуста. «Похоже, друзей у неё не так уж и много», — подумала она про себя. — Я — Златоуста. Давай дружить. — Знаю я, кто ты такая, — насупившись, проворчала птичка, — и дружба твоя мне даром не нужна. Уходи или я тебе задам! — Но Карна говорила, что мы можем подружиться. — Если ты правда думаешь, что, прикрываясь именем моей мамы, можешь купить мое расположение, ты ошибаешься, — подняв подбородок, заявила девочка. — Я же дочка Зимцерлы... — пустила в ход свой секретный аргумент Златоуста. — И что с того? Я что, должна дружить с тобой только поэтому? — заломила бровь птичка. Златоуста потупилась. Да, у нее было много друзей, но дружили с ней, в основном, из-за ее происхождения. Златоуста была дочкой лучшей в стае целительницы, и знакомство с ней у сверстников считалось неким признаком престижа. — Ну... нет, — тихо сказала она. — И ты, видно, забыла, что твоими стараниями моя жизнь превратилась в кошмар? — птенец внезапно вскочил на ноги и подошел к ограде. Златоуста опустила голову еще ниже: она, конечно, не была ангелочком, но не могла припомнить всех, кому успела пройтись по мозолям за свои неполные двести лет. — И даже, если я поверю, что ты правда пришла с дружбой, что ты можешь мне предложить? Хороший ли ты друг? — прищурилась девочка, наклонив голову набок. Златоуста промолчала. Ей нечего было ответить. Алконост круто развернулся к ней спиной, давая понять, что разговор окончен. Кудрявая шевелюра, спускавшаяся птенцу на плечи, метнулась следом, и одна деталь заставила Златоусту насторожиться: на левом виске, возле самого уха, она заметила коротенькую, чуть заметную косичку.

***

Уходя не солоно хлебавши, Златоуста думала о том, что она увидела и услышала, однако косичка на левом виске её волновала больше всего. Поразмыслив, Златоуста повернула обратно и пошла обратно к домам сиринов, выбрав опрятную избушку с краю. На подворье имения играли ребятишки, а на крылечке примостилась стройная птица-сирин в подпоясанной рубахе серо-стального цвета с серебряным орнаментом на плечах и рукавах. Завидев Златоусту, птенцы нестройно загалдели, а их мать, улыбаясь, подошла к гостье и заключила ее в обьятия. — Тетушка Родана... — почти промурлыкала птичка. На самом деле, мало кто мог поверить, что этот сирин приходился ей родней: волосы цвета воронова крыла опускались до самой земли, бледное, худое личико с выступающими скулами выглядело усталым из-за грустного взгляда темных глаз... Как она была непохожа на золотоволосую, румяную Зимцерлу. — Здравствуй, Златоуста, — ответила Родана. — Как здоровье твоей матушки? — сестру она очень любила; близнецы Зимцерла и Родана с детства были неразлучны, но потом Родана неожиданно для всех стала сирином и ушла жить на окраину. Зимцерла не то чтобы обиделась, но меж сестрами с той самой поры словно пролегла незримая трещина. — Все хорошо, спасибо. Мне бы совета вашего спросить, тётушка... За сим Родана пригласила племянницу в дом, и уже там, сидя за столом, Златоуста рассказала ей о своих чаяниях. — Значит, ты видела её? — заключила Родана. — Желину «слезинку». Златоуста поднесла руки ко рту. Райские птицы не заплетают волосы просто так, определенные прически имелись для каждого сословия, а такие косички на висках назывались «слезинками» и означали сиротство птенца, который их носит. — Так она и вправду... — начала птичка. — Да. Её отец умер во время мора, а Карна по долженствованию редко бывает в селении, так что Желя часто предоставлена сама себе, — сказала птица. В этот момент у Златоусты перед глазами пронеслась картинка: взъерошенная, ершистая девчушка в пропылившейся рубахе без пояса, возле которой согнулись в три погибели обидчики — она сумела причесать пёрышки сразу троим, отделавшись лишь выбитым зубом. Над ней, безотцовщиной, наша птичка часто потешалась, и Златоусте стало стыдно и совестно за свои насмешки. — Ну, а как же мне с ней подружиться? — наконец задала вопрос племянница. После этих слов Родана призадумалась, а потом улыбнулась и сказала, чтобы Златоуста назавтра пришла к ней и прихватила с собой молоко. — Пойди на Гусиное озеро к полудню, — напутствовал её сирин на следующее утро, — найдешь Желю там — передай ей вот это, — она вручила птичке небольшой узелок, — ну, а если нет — распорядись, как знаешь. Сказано — сделано. Через пять минут Златоуста опустилась на усыпанный песком и галькой берег. Вообще-то, тут были не одни только гуси, но и лебеди, дикие утки и прочие пернатые. С высоты птичьего полета озеро было похоже на здоровенную каплю, по берегам рос камыш, а на небольшом мысе, опустив в воду тонкие ветви, стояла старая-престарая плакучая ива. Пощипывая тесемку на вороте, Златоуста подошла к дереву и увидела возле выступающих из земли узловатых корней брошенную белую рубашку и бережно сложенный вышитый пояс цвета голубиной крови. Птичка невольно приложила руку к своему: выпуклый, словно тисненый, узор был шероховатым и теплым на ощупь. Златоуста совсем недавно получила его в подарок от матери и была страшно этим горда. Из мыслей ее вывел всплеск, и Златоуста подняла голову, увидев владелицу пояса. Желя плавала и ныряла в прохладной воде — отменной пловчихой была, даром, что пернатая. Вволю наплескавшись, она подошла поближе камышам, где вода была ей чуть выше пояса, расправила крылья, нахохлившись, окунулась с головой и вынырнула, отплевываясь и отряхивая растопыренные перья — чистилась. Глядя на ее округлые, мягкие черты, Златоуста невольно ей позавидовала — сама-то она была поджарая и худая, как плеть; видать, потому и не мог никто на крыльях за нею угнаться... Тем временем пташка закончила заниматься собой и сладко потянулась, расправив свои золоченые крылья. Они были широкие, с закругленными кончиками, как у совы. Тут она заметила постороннюю, и её щеки налились румянцем, а перья на шее и груди встали дыбом. — Эй, чего вытаращилась? — злобно выплюнула птица, угрожающе расставив крылья. «Ни нравом, ни пером в мать не пошла», — подумала Златоуста, однако этой самой матери она теперь была обязана жизнью, и священное чувство долга заставило замолчать былую спесь. Между тем Желя выбралась на берег, натянула рубаху на мокрое тело и подбоченилась: — Ну? — Я тебе поесть принесла... — тихо сказала Златоуста, доставая из-за спины узелок. У Жели в животе предательски заурчало, но она не подала виду и отвернулась, подбирая пояс и повязывая его вокруг талии. Чтобы не утруждать птицу, Златоуста уселась на берегу, положила заветный узелок чуть поодаль и развязала его, открывая заготовленное угощение: знаменитые тетушкины пироги с ягодами (в том году как раз клюква хорошо пошла). Запах еще теплой выпечки ударил в нос обеим, и Златоуста удовлетворенно ухмыльнулась, снова слыша со стороны голодное урчание. «Поест — глядишь, добрее станет», — мудро рассудила она. Тут к ней молча подошла Желя, но к еде не притронулась, а только села по другую сторону от свертка, делая вид, что смотрит на воды озера. Златоуста, не глядя, протянула ей молоко, и внезапно та вырвала кожаную флягу у нее из рук и приникла к горлышку. Златоуста подавила смешок. Желя хмуро посмотрела на нее и сердито стерла с подбородка жирную молочную каплю, а Златоуста снова стала смотреть на озеро, где уже плавала пара лебедей с изогнутыми шеями. — А пироги Родана испекла? — внезапно спросила Желя. За довольно короткий срок она успела умять целых три пирога и теперь дочиста слизывала с липких пальцев сдобные крошки. Златоуста так и вскинулась на нее, а птичка расхохоталась. Во рту у нее не хватало одного зуба. — Я — Желя, — сказала птичка. — Но ты, наверно, уже знаешь... — добавила она, почесывая затылок. Она попыталась заплести обратно в косичку короткие пряди на виске, но волосы намокли от воды, а вслепую она справиться не могла. — Давай заплету, — предложила Златоуста, глядя на ее потуги. Желя что-то пробормотала, но кивнула и опустилась на землю, краснея до кончиков ушей: — Ну, ладно... Златоуста тотчас же взялась за дело. Она аккуратно заправила длинные волосы Желе за ухо и начала плести косичку. Ловкие пальчики быстро переплетали тонкие прядки, и наконец Златоуста ловко перетянула «слезинку» шнурочком. И красиво, и опрятно, и не видно постороннему глазу. Желя поднялась с колен, проведя по виску ладонью и улыбнулась: похоже ей понравилась работа, и птичка расправила волосы, пряча «слезинку». — Ну что, мир? — Златоуста протянула ей руку. Желя недоверчиво наклонила голову набок, но протянула руку в ответ. Однако в последний момент она чему-то ухмыльнулась, а в следующую секунду Златоуста кувырком полетела в воду.