Идеалы

      Солнце золотит стволы сгорбленных безлистных деревьев, осязает их вековые шрамы, будто бы хочет залечить рубцы, нанесённые вечностью за их непокорность; будто бы хочет сокрыть их безобразность от мира, спрятать, чтобы никто не смог прочесть выжженной роковым пером бытия истории на их коре. Солнце стремится к идеалам. Касаясь витиеватых железнодорожных проводов, оно поглощает чёрные нити, заставляет слиться с неминуемым. Его свет — ещё холодный — трогает ступнями землю, шагает по шпалам, скользит по рельсам, красуясь своим ослепительным блеском. В последний раз перед уходом ему позволено насладиться свободой — и настанет ночь.       Вытянутая рука тянется к дали. Туда, где затухает последний огонёк пылающего светила. Расправленная ладошка улавливает дуновение весеннего ветра. По-особому мягкое, по-непривычному лёгкое. С чувством незыблемого простора, с шёпотом жизни, с посланным мимолётным дыханием солнца молодой человек прощается с ушедшим днём. С пленительным прикосновением широкой ладони к горячей коже, что побуждает волноваться сердце и на обветренных алых губах рисовать счастливую улыбку, в его зрачках, как в зеркалах, отражаются последние пунцовые лучи. Зрачки не сократились. Веки не дрогнули.       Пальцы переплелись.       Заперто солнце.       — Напугался, Тэхён-а? — тихий низкий голос с различимой хрипотцой звучит совсем рядом, а его обладатель нарочито приближается, пряча Тэхёнины обмёрзлые руки в карманы своей куртки.       Тэхён облизывает губы.       — Нет. Я тебя сразу узнал. — И, подумав, с той же улыбкой добавил: — Твои руки тебя выдают. Они у тебя исключительные, Хосок-хён.       Хосок провёл большими пальцами возле уголков Тэхёниных глаз. Тэхён чувствует родной взгляд на очертаниях радужки и тёплые руки любимого на своём лице. Хён чувствует нежность, безудержное сияние его маленькой звёздочки.       Ласковый поцелуй в лоб. Тэхёновское «мокро». И смех двоих. Их скроют порочные деревья, их смех унесёт ветер, чтобы луна не рассказала солнцу об их совершенстве; чтобы вечность не сочла их мятежниками.       Хосок натягивает за свисавшие косички на оголённые уши младшего серую вязаную шапку с большой пушистой бомбошкой, а Тэхён жмётся поближе, кладёт голову на Хосоково плечо и заранее знает, как его обнимут, как хён будет напевать успокаивающую мелодию себе под нос и покачивать обоих под её мотив.       — Что ты делал до того, как я пришёл? — спрашивает Хосок.       — Трогал небо в дали, собирал солнце, — шёпотом отвечает тот. — Завтра я его увижу, наконец-то увижу.       Хосок улыбнулся и сказал:       — Обязательно увидишь, звёздочка.       Они стоят на железнодорожных путях. Взгляды устремлены порознь вдоль всей дороги. С обеих сторон — бесконечность, обрамлённая чернилами писанных дней, годов, столетий. Тэхён обращён точно туда, куда по путям ушло солнце, когда-то его солнце, оставив после себя лишь мир, наполненный засасывающей всепоглощающей теменью с кротким чувством осязания наперекор. Он собирает каждый день солнце своими руками; он, как маленькая, никому не известная звёздочка, которую безмерно сильно любит Хосок, излучает своё собственное сияние, пробиваясь сквозь облачение мрака, дарит другим свой свет, освещает дороги потерянных.       Хосок смотрит на восток. Он ждёт, когда вернётся небесное светило и переложит на его плечи бремя незрячего. Он заберёт тяготы. Заберёт темноту. Он отдаст Тэхёну свой свет. Сохранит в себе солнце, которое собирал для него младший на протяжении нескольких месяцев. И сделает то же самое для него.       Через несколько месяцев я увижу мир твоими глазами. Через несколько месяцев...