Теперь — попался

Все начинается с обыкновенной драки. Десятки таких уже случались, и сотни впереди, но когда они с Бакуго молотят друг друга в спортзале без квирков — дурацкая тренировка на случай, если они вдруг не смогут пользоваться квирком в бою, — возбуждение и адреналин захлестывают с головой. И Шото с ужасом чувствует, как встает член. Он тут же пропускает удар по корпусу, и Бакуго валит его с ног, падая сверху. Тот просто хочет прижать его к полу, закрепить победу, и в голове у Шото пусто-пусто, кажется, мысли исчезли под чужим жаром. — Я выиграл, — самодовольно выплевывает Бакуго. — Все-таки я сильнее. Он прижимает руки Шото к полу, прижимается грудью к груди, а его бедро вжимается между ног. Шото громко сглатывает — чужой запах накрывает с головой, обнимает со всех сторон, и желание становится нестерпимым. Сейчас, понимает Шото, он сделает какую-нибудь глупость. — Слезь с меня. — Признай поражение! — Бакуго, свали. Наверное, в его голосе звучит вызов — и когда это Бакуго игнорировал брошенный вызов? — Думаешь, еще сможешь сделать что-то? Лицо Бакуго близко-близко. Шото может разглядеть россыпь веснушек на переносице. Кожа на скулах и уголках губ шелушится, и хочется мазнуть по ней подушечками пальцев. Гребанные мысли! Он дергается всем телом, пытаясь скинуть с себя Бакуго, и широкая улыбка, растекшаяся по лицу, вдруг меркнет. Превосходство сменяется недоумением, а оно — ужасом. Он вглядывается в лицо Шото широко раскрытыми глазами, словно пытаясь прочитать что-то, и бедро его еще плотнее прижимается к паху. Перед глазами появляются мелкие черные мушки — от приятной, тягучей боли. — Ты!.. Ты!.. — хрипит Бакуго и вскакивает на ноги, как ошпаренный. Взгляд его — яростный, кулаки сжимаются и разжимаются. Кажется, еще немного и вокруг вспыхнет воздух, а спортзал исчезнет в пламени взрывов вместе со всеми студентами. — Вы там друг друга не поубивайте, — говорит Айзава. — Я же сказал: без квирка. Вы не должны полагаться только на свои силы. Тодороки, ты живой? Шото тоже поднимается на ноги и кивает. Он не знает, что еще ответить Айзаве, а тот, похоже, ждет объяснений, поэтому выбирает побег. Но Бакуго успевает опередить его. — Мне надо в туалет, — бросает он и, не дожидаясь разрешения, шагает к выходу. Впрочем, он и не спрашивал разрешения — скорее поставил в известность. Айзава возводит к потолку глаза, будто хочет спросить у него, за что ему такое наказание. — А ты сиди тут, — говорит он, — а то точно разнесете пол-академии без присмотра. Шото не то чтобы слушается, но ему, в сущности, нет никакой разницы, где находиться. Лишь бы не рядом с Бакуго — он отвлекает. Он садится на лавку и смотрит на одноклассников, занятых тренировкой. Но мысли его далеки от анализа тренировки. Его тянет к Бакуго, и с этим ничего не поделаешь. В голове словно триггер срабатывает: стоит прикоснуться к Бакуго, как желанием омывает каждый мускул на теле. Он не гей, это точно — он чувствует возбуждение, когда смотрит на журналы, притащенные Киришимой, да и некоторые девчонки из их класса вполне себе симпатичные. Но себе Шото не врет — ни на кого другого у него не было такой яркой, такой острой реакции. И никогда он еще не был так близок к тому, чтобы потерять голову. Тело горит, и Шото кладет правую ладонь на грудь. Ему нужно хоть немного остыть, иначе... Он мысленно благодарит силу матери, которая позволяет ему быстро взять себя в руки. Возбуждение немного спадает, и теперь Шото может думать. Он хочет Бакуго, и это не проходит уже несколько месяцев. Стоит вспомнить, как крепко вжималось в пах чужое бедро, как желание вспыхивает с новой силой. И Шото с тихим стоном гонит воспоминания прочь — не сейчас. Потом, ночью, когда вокруг не будет никого... Шото больше не злится на себя, и на Бакуго тоже — тот совсем не виноват. Шумный, громкий, слишком яркий, чтобы оставаться незамеченным. Эгоистичная сволочь, которая может довести до белого каления даже святого, а самого себя Шото святым не считает. Ему плевать, что подумает Бакуго, в конце концов, он никогда не рассчитывал на что-то. Но все-таки чужая реакция бесит. Сбежал прочь, будто Шото прокаженный. Наверное, нужно поговорить с ним, объяснить... Хватит! Шото обрывает собственные мысли. Он не обязан ничего объяснять. Он не собирается показывать, что случилось нечто сверхъестественное. Подумаешь, встало в драке, такое случается. Наверное. И это пройдет со временем. Шото поднимается со скамьи и идет к Айзаве — сказать, что готов продолжить тренировку. Бакуго в тот день в спортзале больше не появляется. ## Губы Бакуго — горячие, и целуется он, будто дерется. Жарко, жадно, больно. Кусается и вжимает в стену, пока Шото ему позволяет. Промежность горит огнем, и кажется, яйца вот-вот лопнут от возбуждения. Бакуго трется пахом о бедро Шото, и даже сквозь ткань чувствуется, как крепко у него стоит. Шото отталкивает его немного и просовывает руку между их телами, надавливает ладонью на член и ловит ртом стоны Бакуго. От хриплых стонов, от сбившегося дыхания становится еще жарче. Внутри словно пламя полыхает, жжет кожу, растекаясь по венам. И Шото кончает, стоит почувствовать ладонь Бакуго, обхватывающую член... Он просыпается от собственного стона, а тело все еще подрагивает от оргазма. Он оглядывается по сторонам, но в комнате уже никого нет. В трусах липко и мокро, и поскорее хочется в душ, но Шото заставляет себя полежать в постели еще немного. В коридоре слышатся голоса, и сейчас совсем не хочется встречаться с друзьями. А с Бакуго — особенно. Шото закрывает глаза и стискивает зубы — да сколько же можно! Бакуго снится ему каждую ночь, и с каждым днем сны становятся все развратнее. Бакуго обретает в них собственную волю, будто он не порождение больного подсознания, а настоящий, живой. А его все это заебало! Шото хочется ударить кулаком по постели, двинуть в стену, разбить стекло, сделать хоть что-нибудь, выплеснуть скопившееся внутри напряжение и отчаяние. Бакуго, который в реальности к нему даже не подходит, преследует во снах, словно пес, почуявший лису. И роль дичи Шото совершенно не нравится. Но вместо того, чтобы разнести комнату в щепки, он лежит спокойно, вытянув руки вдоль тела. Внутри бушует пламя. Он считает до сотни, прежде чем позволяет себе подняться с постели. Натягивает штаны, берет белье, полотенце и гель. Общие душевые — в конце коридора, направо — для мальчиков, налево — для девочек. Внутри шумит вода, по раздевалке растекаются клубы влажного пара. Шото стягивает с себя грязные трусы, поморщившись, сует их в карман штанов и шлепает по влажному полу из раздевалки, прикрывая пах рукой. Сперма уже подсохла, слепив волоски, и очень хочется поскорее отмыться. Душевых кабинок здесь нет — архитектор, видимо, посчитал, что парням ни к чему смущаться, поэтому помещение просто выложили кафелем и приспособили пять «леек» на одинаковом расстоянии друг от друга. Шото с шумом втягивает воздух в легкие — мать твою! У дальней стены, повернувшись ко входу задом, стоит Бакуго. Намокшие светлые пряди кажутся темнее, вода стекает по спине и ягодицам, и Шото громко сглатывает, не в силах отвести взгляда от двух ямочек на пояснице. Плечи и спина Бакуго напрягаются, он оборачивается и рычит сквозь зубы: — Какого хрена уставился, половинчатый урод?! — Хватит орать с утра пораньше. Больно ты мне нужен... Шото, наконец, вспоминает, как это — выдохнуть, и отступает от Бакуго подальше. Теперь их разделяет целых три «лейки», и холодная вода — это лучший способ борьбы с вновь проснувшимся возбуждением. И все же, как бы Шото ни старался, взгляд сам собой возвращается к Бакуго. Вид его до смешного непривычен — прилизанные водой пряди липнут ко лбу и шее, кончики ушей пылают красным. Крепкие мускулы перекатываются под кожей, кожа бедер кажется очень светлой, почти белой. Напряженных ягодиц так и хочется коснуться, стиснуть их ладонями, прижаться покрепче и... Дальше фантазировать Шото боится. Ему хочется избавиться от этих желаний, а не распалять их сильнее. И все-таки он прислушивается к каждому звуку, и ему даже чудится, что Бакуго дышит чаще и громче, чем обычно. Член напрягается, и Шото тихо ругается сквозь зубы — вот только этого не хватало! Сделав воду еще холоднее, он больше не оборачивается. Только вздыхает с облегчением, когда Бакуго пулей вылетает из душевой... ## — Может, поиграем в карты? — предлагает Киришима. — Вчера только играли, скучно, — фыркает Каминари. — Тогда, может, позовем девчонок и на раздевание? — Так они и согласятся, размечтался. Наши девчонки совсем не дуры. — Тогда на желание? — Иди к черту! С тобой, Киришима, на желание согласится играть только полный идиот. И все-таки они играют, и даже девочки приходят посмотреть, что тут у них за шум. Шото не уверен, как так получается, каким образом у Киришимы получается подбивать их всех на идиотские поступки. Наверное, не стоило даже нюхать содержимое бутылки. Бутылка просто появляется откуда-то, и Киришима не признается, откуда она у него. И что в ней тоже. Прежде чем отпить, Шото принюхивается к пластиковому стаканчику. Пахнет крепким спиртным, чем-то вроде виски или рома. Так иногда разило от отца, когда он возвращался под утро. Или от матери, когда она легонько целовала его перед сном, прежде чем уйти в спальню. — Неужели, струсил? — ехидно спрашивает Киришима, и Шото меряет его презрительным взглядом. Это провокация, он отлично это понимает, но все равно ведется каждый чертов раз. Киришима просто дьявол в человеческом облике! Шото залпом выпивает то, что ему налили, и по пищеводу стекает жидкий огонь. И через некоторое время, идея поиграть на желания уже не кажется ему такой плохой... Ровно до тех пор, пока Киришима не заставляет его скинуть рубашку для того, чтобы он нарисовал «татуировку на всю спину». Шото чувствует, как горят уши, но карточный долг есть карточный долг, и он покорно позволяет Киришиме и остальным выводить всякую ерунду. Радует только, что карандашом для глаз — подвыпившей Яойорозу он показался самым подходящим и легко смываемым средством. И на том спасибо. Шото даже не хочет знать, что эти ненормальные там изобразили, и скорее набрасывает рубашку. Громче всех ржет Бакуго, и его глаза кажутся маслянисто-черными. Шото хочется стереть поганую улыбку с этих губ. Ему везет в следующий же кон — Бакуго с треском проигрывает ему, и теперь его черед потешаться. И все-таки, это оказывается сложнее, чем Шото думал. Ему хочется загадать что-нибудь неприличное, например, чтобы Бакуго станцевал стриптиз или голым сделал пару кругов по коридору, но он отчего-то не может выдавить из себя ни слова. Взгляд Бакуго предупреждает: никакой хуеты. И Шото говорит: — Хочу, чтобы ты стер с моей спины всю ерунду, что вы нарисовали. — Но, Тодороки, это же татуировка! — возмущается Киришима. — Ты должен носить ее вечно, как память о нашем чудесном вечере. — Я тебе не прислуга! — орет Бакуго. — О сроках не было ни слова, — говорит Шото с прохладцей. — И это мое желание. Он расстегивает пуговицы на рубашке, но вдруг чувствует себя неуютно. Все пялятся, а он совсем не уверен, что хочет снова показывать этим гнусным пошлякам свою спину. — Выйдем, — говорит он Бакуго, взяв полотенце со спинки стула. Вместо ответа Бакуго прикладывается к своему стакану и залпом выпивает содержимое. В коридоре, ведущем в душевые, Шото размышляет, кому и кого еще придется вытирать. А потом тащить на себе обратно. Впрочем, стоит войти в пахнущую сыростью раздевалку, как Бакуго как будто бы собирается с силами. Выхватывает из его рук полотенце и идет его мочить. Шото плюхается на скамейку и стягивает с себя рубашку. — Уроды, — беззлобно говорит он, рассматривая отпечатавшиеся на светлой ткани линии, которые безошибочно складываются в примитивный, но узнаваемый член. С огромными яйцами. Бакуго, пошатываясь, возвращается и без слов начинает елозить по спине Шото ледяным, насквозь мокрым полотенцем. Капли воды стекают за пояс штанов, пропитывают ткань, и Шото уже жалеет, что не выдумал для Бакуго чего-нибудь более унизительного. Потом полотенце исчезает, и кожи касаются шершавые пальцы. Бакуго проводит подушечкой пальца по позвоночнику, надавливает ногтем, и от этого прикосновения по спине Шото бегут мурашки. Он не оборачивается, не может даже пошевелиться, пока Бакуго сосредоточенно сопит, выводя что-то ногтем. А потом выпрямляется — Шото затылком чувствует движение воздуха — и на спину оглушительным шлепком опускается пятерня. Кожу щиплет от удара, а идиот Бакуго громко ржет. Хочется дать ему в челюсть за такое, но по телу еще проходит знобкая дрожь, и Шото решает: черт с ним. Потом отомстит. Они возвращаются в комнату вместе, и Шото мгновенно замечает, что обстановка изменилась. Все собрались кругом, и Каминари раскручивает на полу пустую — наконец! — бутылку. — О, наконец-то вы вернулись, голубки! — говорит Киришима. — Еще слово, и останешься без зубов, — отвечает Бакуго. Но слова его звучат без должного задора. И вообще, его так вело из стороны в сторону в коридоре, что Шото всерьез опасался, как бы он не врезался в стену. — Боюсь-боюсь. Киришима поддевает Бакуго снова, но тот уже плюхается между Мидорией и Яойорозу. Шото видит, как та морщится и пытается отодвинуться, чтобы не прижиматься к Бакуго бедром. — Ну, Тодороки, ты с нами? Нет, хочет сказать Шото. Но Каминари уже всовывает в его руку стаканчик с остро пахнущей жидкостью и немного двигается, чтобы Шото мог усесться между ним и Киришимой. Каминари снова раскручивает бутылку, и ее стеклянное, блестяще зеленое горлышко вертится по кругу. Оно указывает на Урараку, и девушка вспыхивает, словно ей на щеки брызнули алой краской. Каминари ухмыляется, Урарака отводит глаза, позволяя прикоснуться к своим губам, а на Мидорию смотреть больно. Он тоже не трезв, и теперь по его лицу можно читать, словно по раскрытой книге. Зато теперь черед Урараки крутить бутылочку, и она натянуто улыбается. Шото кажется, что про себя она просит Небо — или во что там она верит? — указать на Мидорию. Глупая игра, если участвуют те, кто влюблен. Горлышко указывает на Джиро. Урарака выдыхает от облегчения и чмокает Джиро в сложенные бантиком губки. Пока Джиро раскручивает бутылку, и та останавливается, показывая на Киришиму. На лице Каминари появляется что-то похожее на злость. Очень странно видеть его таким, и Шото понимает, что, наверное, ему нравится Джиро. Джиро не смущается, хоть щеки ее немного краснеют. А может, они и были такими раньше, Шото редко обращает на нее внимание... Она осторожно прикасается губами к губам Киришимы и спокойно возвращается на свое место. На губах Киришимы расцветает мечтательная улыбка. И тут же сползает, когда бутылочка в свой черед указывает на Шото. Киришима морщится так, словно увидел таракана. Шото тоже не особенно радуется, но и не видит в этом ничего страшного — подумаешь, один несчастный поцелуй... Наверное, в подобной свободе взглядов снова стоит обвинить спиртное, но Шото не нравится снимать с себя ответственность за поступки. — Струсил? — спрашивает он у Киришимы. — Вот еще! Он быстро «клюет» Шото в губы и тут же принимается яростно вытираться ладонью. Шото хмыкает и вдруг перехватывает взгляд Бакуго. Тот щурит глаза так, что морщинки лучиками собираются у уголков глаз, и внутренности Шото словно льдом прихватывает. — Эй, Тодороки! Уснул ты, что ли?! — Киришима треплет его по плечу, и Шото касается пальцами прохладного гладкого стекла. Бутылка вертится зеленой юлой, мягко сияет золотистая этикетка. И когда выбор случая падает на Бакуго, у Шото пересыхает в горле. Зато улыбается Бакуго. — Пошел нахуй, — необыкновенно мягко, словно наоборот пытается приманить дикое животное, говорит он. — Я не подписывался с тобой лизаться. Если уж на то пошло, я не подписывался лизаться ни с кем из вас, придурки. Он встает на ноги, пошатываясь, и выходит из комнаты, громко хлопнув дверью. Слова Бакуго будто здравый смысл возвращают. Или спускают с хмельных небес на трезвую землю. Девчонки разбегаются по комнатам, а Каминари тихонько сокрушается: — Ну вот, все — а я так и не поцеловал ее... Шото кажется, что сейчас он понимает чувства Каминари, как никто другой. ## — Айзава-сенсей, пожалуйста, не ставьте меня в пару с Киришимой, — тихо просит Каминари. Им опять предстоит дурацкая безквирковая тренировка. Шото понимает почему — на прошлой Каминари крепко досталось от Киришимы, но это были пустяки. Хуже было то, что целую неделю Киришима троллил того нещадно. — От меня это не зависит, — Айзава кивает на экран, где уже волей случая выбраны пары для тренировки. Каминари радостно улыбается — ему в пару досталась Джиро, и Шото хмыкает. Он уверен, что Джиро будет издеваться над Каминари не меньше, чем Киришима, а то и больше, после того, как победит. И вообще, как можно на кулаках сражаться с девчонками?! И, кстати, с кем будет он?.. Шото едва удерживается от стона: по закону вселенской подлости ему, конечно, выпал Бакуго. Вон он, уже сверкает глазами так, что становится ясно — если Шото приблизится, Бакуго наплюет на все и прибьет его. — Дайте мне другого партнера! — рычит Бакуго. — Боишься, что в этот раз Тодороки рассчитается за прошлый? — фыркает Киришима. — Заткнись, идиот! Я ничего не боюсь! — А непохоже... — Да я тебе сейчас!.. — Хватит, — негромко говорит Айзава. — В этом зале — никаких квирков. И правила есть правила. Заткнулись и начали разминку! Бакуго с яростью хлещет взглядом Айзаву, но больше не возражает. Неподалеку Мидория с легкой улыбкой разминает кулаки — ему достался Иида. А бедному Киришиме — Урарака. Вот уж кому не позавидуешь — это только Бакуго способен на все ради победы, нормальным ребятам претит бить девчонок. — Ну, начали разминку, чего встали столбами? Айзава уже упаковался в спальник и теперь прикрыл глаза. Впрочем, Шото не сомневался — тот очень внимательно за всеми наблюдает. Шото пожимает плечами и начинает серию наклонов. В этот раз он проигрывать не намерен. И все-таки Господин Случай решил подложить Шото свинью. Огромную такую, жирную, с десятком поросят, не иначе. Потому что стоит только Бакуго встать рядом, как мозги отключаются. Он шумный, яркий и до бесконечности уверен в собственной силе. И это тоже возбуждает Шото. В его взгляде можно прочитать приговор, но вместо этого Шото видит вызов. Сначала поклониться противнику — идиотское правило, будто злодеи будут ждать, пока герой им поклонится, — потом можно нападать. Бакуго быстрый, но он вечно прет напролом, и, пожалуй, его можно подловить как раз на этом. Удар, блок, разворот и снова удар. Бакуго рвется вперед, его запах окутывает с головы до ног, и, кажется, что они в зале совсем одни. Из головы выветривается все, кроме желания закончить. Это уже не тренировка, а что-то совсем другое. — Айзава-сенсей, остановите их! Они же поубивают друг друга! Едва слышимый, расплывчатый крик звучит где-то очень далеко. Сейчас для Шото нет никого, кроме Бакуго, который все еще слишком зол, чтобы держать себя в руках и действовать холодно, с умом. И когда, наконец, Шото удается провести правильный — как учили — захват и свалить Бакуго на пол, сердце бьется где-то у горла. Бакуго лежит, прижавшись щекой к мату, дышит часто-часто, и алая краска заливает его шею и щеку. — Ну вот видите, никто никого не убил, — говорит Айзава, — занимайтесь уже своими делами. Ребята расходятся, рядом остается только Киришима. — Нет уж, сенсей, я хочу насладиться видом поверженного Бакуго, — смеется он. Бакуго вздрагивает под Шото и тут же пытается вырваться. От его движений, от того, как крепко вжимаются в пах чужие ягодицы, на мгновение становится больно. А потом проклятое, не отпускающее уже несколько недель желание жжет с новой силой. Член встает так, что головка неприятно упирается в ткань, но удовольствие все равно дрожью прокатывается по телу. — Сраный мудак, я тебя сейчас так отделаю, блядь, что ты стоять не сможешь! Киришима, сука, убью. И тебя, ублюдок, тоже убью, — Бакуго задыхается от злости. Шото сильнее сжимает его вывернутую кисть, и тот тихо шипит, тут же перестав трепыхаться. — Займитесь делом, — говорит Шото тихо. И Киришима отступает. — Ладно-ладно, не кипятись ты так, — он поднимает руки вверх. — Слезь с меня, извращенный ушлепок, и прекрати тыкать в меня... Хватит, блядь! — Бакуго тихо стонет от боли, когда Шото снова чуть поворачивает руку. Есть в этом что-то неправильное, грязное, но наслаждение захлестывает, словно мутная вода, и Шото сейчас хочется только сильнее вжиматься в крепкое тело. — Ты сейчас сломаешь ему руку, — раздается тихий голос Айзавы. В голове будто что-то щелкает, и Шото поднимается. Красный от ярости Бакуго вскакивает на ноги тоже. Но вместо того, чтобы вцепиться Шото в глотку, вместо того, чтобы рвать глотку планами на его — Шото — убийство, Бакуго быстрым шагом выходит из зала. — Айзава-сенсей... Бакуго... Мне... Можно я догоню его? — спрашивает подскочивший к ним Мидория. — Нет, продолжайте тренировку. — Но... Он же сейчас натворит глупостей! Айзава тяжело вздыхает. — Он сейчас в таком состоянии, что от тебя и мокрого места не останется. Пусть парень остынет. — Ладно, сенсей... Мидория уходит к Ииде, но весь его вид выражает беспокойство. — Мне нужно выйти, — говорит Шото. Айзава меряет его взглядом с головы до ног и еще раз вздыхает. — Как вы мне надоели. Вы же разнесете пол-академии, и я сам удушу того, кто останется жив. — Я не собираюсь с ним драться. — Черт с тобой, иди. Но, позволь сказать тебе кое-что прежде. Не обязательно дергать за косички тех девчонок, которые тебе нравятся. Шото кивает и быстрым шагом пересекает зал. С Бакуго надо объясниться. Все-таки надо. И позволить ударить в отместку. Потому что сегодня он совершенно точно сорвался с катушек и перегнул палку. Одно дело во сне трахать Бакуго и просыпаться, содрогаясь от оргазма, а совсем другое — забыться в реальности. Он не хотел отпускать, не хотел позволять Бакуго подняться — слишком уж приятно было, наконец, почувствовать его под собой. Ноги сами ведут Шото в сторону общежития. Он останавливается перед дверью спальни Бакуго и, глубоко вдохнув, беззвучно открывает ее. И тут же замирает, не в силах сдвинуться с места. Бакуго сидит на своей постели, приспустив штаны и яростно дрочит. Крепкий запах смазки наваливается, словно подушка. Алая головка члена мелькает в кулаке, зубы стиснуты так, что на щеках появляются желваки, а глаза крепко-крепко зажмурены. Шото смотрит, не мигая, и рот наполняется слюной. Он сдавленно выдыхает, и Бакуго распахивает глаза. Во взгляде его — испуг, но он тут же сменяется бешенством. — Какого хуя?! — орет Бакуго, пытаясь прикрыться и вскочить одновременно. Шото входит в комнату и прикрывает за собой дверь. — Какого хуя ты тут забыл, я спрашиваю?! Ярость можно ощутить почти физически, но за ней прячется смущение. Бакуго, наконец, встает на ноги, и весь его вид говорит о том, что Шото больше не жилец. — Искал тебя, — говорит Шото. Ноги подрагивают, когда он делает шаг, потом другой, подходя все ближе к постели Бакуго. — Я хотел... Он хотел извиниться, но больше не хочет. Сейчас он желает только одного — прикоснуться. Чтобы как во сне, только по-настоящему. ## Бакуго смотрит на него, прищурившись, и, кажется, готов ударить. Сейчас вмажет, что есть силы, так, что Шото сложится пополам и свалится на пол. Вот только Бакуго не шевелится. И Шото делает последний шаг, сокращая расстояние между ними до минимума. Грудь распирает что-то непонятное, сдавливает легкие, и когда Шото, наконец, вдыхает, дышать, оказывается, совсем нечем. В висках колотится пульс, грохочет в ушах, заглушая все остальное. И губы Бакуго оказываются очень близко. Вдохнуть бы, да нечего — воздух вокруг будто выгорел, оставив его один на один с Бакуго. Шото прижимается губами к сухим, шершавым губам, пьет чужое дыхание. И да, это совсем как во сне — Бакуго тихо рычит, стискивает его плечи пальцами и вжимает в стену. Шото больно бьется затылком, но плевать, плевать на все, ведь он наконец-то получает то, о чем думал два последних месяца. Бакуго вжимается в него стоящим членом, и промежность ломит сладкой истомой. Не нужно даже настоящих прикосновений. Шото ведет от присутствия Бакуго, от плавящего жара его тела, от того, что он тоже хочет. Хочет так же, как хотел его Шото. Член Бакуго подрагивает, стоит прикоснуться. По позвоночнику продирает ознобом, а внутренности, наоборот, горят огнем. Эта близость двойственна так же, как двойственен Шото. Его потряхивает знобкой дрожью, а изнутри пылает пламя. Пара быстрых, неловких прикосновений, растертая по головке смазка, чуть прикушенная кожа на шее, — и Бакуго снова стонет, толкается членом в ладонь, поглаживает Шото через штаны. И, пожалуй, Шото даже рад, что не может сейчас в полной мере ощутить все это. Потому что он и так вот-вот кончит. Мошонка наливается тяжестью, волоски на руках стоят дыбом, а кровь в ушах шумит так, что заглушает даже короткие, глухие стоны… — Я… Мать твою, сраный ублюдок, — хрипит Бакуго, шире расставив ноги. Шото почему-то очень четко видит налипшие ко влажному лбу пряди волос. Они темнее, чем обычно, и когда Бакуго утыкается лбом в плечо, окружающее плавится, меняется, стекает по капельке. Отчаянная жажда, желание, возбуждение и удовольствие концентрируются в одной точке — в Бакуго, который впивается зубами в плечо. Боль растекается по груди и руке тонким слоем, и только сейчас Шото понимает, что ладонь запачкана липким и горячим. Чужое хриплое дыхание ложится на губы, и это почти похоже на поцелуй. Шото подается вперед совсем чуть-чуть, и этого достаточно, чтобы снять с губ Бакуго очередной стон. Он растирает сперму Бакуго по члену, сдавливает головку, и тот дергается, вздрагивает, больно прикусывает губу Шото… А потом облизывает горящий укус и прижимается всем телом на несколько мгновений. Член Шото все еще болезненно распирает штаны. Головка пульсирует в такт биению крови, и когда Бакуго просовывает ладонь в трусы, сжимая член шершавыми пальцами, перед глазами темнеет. У Бакуго грубые руки и жесткие пальцы. Он не нежничает, не пытается быть ласковым. Он сжимает крепко, до боли, и это до одурения круто. Намного лучше, чем во сне. Так охренительно, что Шото теряется, растворяется в удовольствии. И, как это бывает рядом с Бакуго, мир тоже исчезает. Чертов Бакуго способен затмить собой все остальное… Когда он снова открывает глаза, комната все такая же. Не сгорела, не покрылась льдом. Даже все стекла на месте. Обыкновенная комната обыкновенного Бакуго, который сейчас сидит рядом, привалившись спиной к стене. Встрепанный, похожий на усталого сытого хищника, он довольно жмурит глаза и не гонит Шото прочь. Позволяет сидеть рядом, приходя в себя. Не то чтобы Шото верит, что это надолго. Это же Бакуго, он вечно чем-то недоволен, но вот сейчас, глядя на его почти умиротворенное лицо, Шото понимает, что попал. Крупно. Вляпался по-настоящему. И не может удержаться от улыбки, потому что влип не он один. Бакуго рядом, плечом к плечу, и он может сколько угодно ершиться и орать, но... Шото видел, каким он бывает. И знает, каким может быть. Теперь Бакуго попался.