Victima

      Ночью всегда дышится как-то проще. Кислород свободнее попадает в легкие и дарит ощущение легкой прохлады. Ночью и жить спокойнее. Умиротвореннее. Недостатки скрываются среди теней, смягчая контуры и разбавляя яркие цвета.       Самым ярким становиться небо. Миллионы звезд не подчиняются законам Морфея. Иногда они скрываются за тучами, но люди точно знают, чувствуют, что они где-то там, на небосклоне. И потому усиленно всматриваются в вышину до белых точек в глазах, принимая их за крошечные светила.       Но главной на небе является луна. Холодная и сонная по сравнению с извечным солнцем, она притягивает взгляды наблюдателей.       Ее неровный свет освещает черепицу старинного румынского замка. Крохотные башенки со шпилями отбрасывают причудливые тени на каменные стены. Плотные знамена едва слышно трепещутся на ветру, образуя негласный концерт с самой природой. Тихая ива, склонившись над водой во рве, шелестит гладкими листьями. Травы перешептываются, тревожа сон мышей-полевок. А летучие мыши, выслеживая добычу, кружатся вокруг флигеля центральной башни тихого замка, в коридорах которого нет ни души. Комнаты также пустуют.       И лишь на одном из балконов, оперевшись локтями на ограждение, задумчиво любуясь дикой ночью, стоит гостья этого дворца. Ее бледная кожа при свете луны, кажется, становиться совсем прозрачной, отчего голубые переплетения вен видны отчетливее чем обычно. Волосы, словно снежное покрывало, струятся по озябшим плечам и спине. Но вот глаза…       От них исходит неземное, мистическое свечение. Яркие аметистовые всполохи тонут среди буйства фиалкового цвета. Но выражение их остается неизменно. Общее спокойствие и редкие блики паники. — Россия.       Девушка едва заметно вздрагивает, когда ледяные руки хозяина замка опускаются на ее талию, а затем, едва ощутимо, поднимаются выше, сминая легкую ткань нижней сорочки. Тонкие пальцы скользят по телу все увереннее, а затем приближаются к нервно подрагивающей венке на шее. — Анна.       И теперь девушку начинает буквально колотить не то от холода не то от плавных чарующих движений мужчины. Он чуть склоняет голову, дотрагиваясь губами до открытого плеча своей уважаемой и долгожданной гостьи. А потом, будто не сдерживаясь, мгновенно перемещается на шею, оставляя небольшой красный кровоподтек. — Штефан!       Россия вскрикивает, отталкивая от себя чуть оскалившегося Румынию и наконец поворачиваясь к нему лицом. Где-то вдали, потревоженный ее голосом, заухал старый филин.       Румыния едва слышно рассмеялся, обнажая чересчур острые клыки и чуть щуря глаза. Прикосновения — не единственное, чего Анна боялась в Румынии. Ее откровенно пугали странного цвета радужки его глаз. Они дурманили не хуже вина, схожего по оттенку. Они гипнотизировали, подчиняли и…завораживали. И, не смотря на все свое желание больше никогда не видеть Калиша, Россия возвращалась, уверенная в причастности к ее состоянию Румынии.       Брагинской было плохо без него. И только ночами, стоя у окна и глядя в пятна на луне, она ощущала его незримое присутствие, задыхалась от духоты комнаты и придумывала любую причину поскорее увидеться с ним. — Ну, зачем ты так, Аня? Ты же знаешь, ничего плохого я тебе не сделаю, — отходя от девушки на шаг, произнес Румыния, одновременно с тем беря откуда-то бокал с кроваво-красным вином. — Не сделаешь, — соглашается вынуждено девушка, стараясь не смотреть на румына. Куда угодно, только не на него. — Вот только после таких твоих «ничего» мне приходится носить шарф! — Зачем? — чуть отпивая вино, спрашивает Штефан. — Пусть все знают, что ты моя. — Кто это сказал, что я тебе принадлежу, а, позволь спросить? — Я.       Недолго думая, Румыния приближается к Брагинской, хватая за запястья. Анна с силой сжимает губы, стараясь чтобы болезненный стон не вырвался наружу. Она знает, после сегодняшней ночи придется прятать не только шею. Пальцы Калиша сильно впиваются в запястья. Алые глаза нервно поблескивают от предвкушения, а затем Штефан склоняется к лицу гостьи, мимолетно облизывая пересохшие губы. — Штефан, мне больно!       Россия смаргивает с ресниц непрошеные слезы боли, прикрывая аметистовые радужки. И неожиданно чувствует нежное, почти невинное прикосновение губ Калиша к своим. — Прости, — он ненадолго отстраняется, отпуская руки девушки, и внимательно всматривается ей в глаза. Не найдя в них больше прежнего страха, Румыния облегченно вздыхает, а потом вновь проводит пальцами по шее, щеке Брагинской. — Позволь мне, Аня…       Румын почти молит ее, аккуратно поглаживая бархатную кожу. И Анна сдается, чуть наклоняя голову на бок, позволяя довольному мужчине прикоснуться губами к чувствительной шее. Тихий стон срывается с губ девушки, когда язык Румынии проводит едва ощутимую дорожку от линии скулы до ключиц, а затем переходит на пульсирующую вену.       Россия знает, что обычно после этого следует, а потому сама перехватывает инициативу, обхватывая ладонями лицо мужчины, а затем притягивает к себе, настойчиво целуя в приоткрытые губы, проводя языком по заостренным кончикам зубов. — Позволяю, — едва слышно выдыхает она, не отстраняясь и не убирая рук от его лица.       Калиш не против, только вот привычки требуют своего, а потому он сам отстраняется и приподнимает ее лицо за подбородок, заставляя откинуть голову назад. А затем вновь впивается в шею России, и она ощущает, как его клыки проходят сквозь тонкую кожу. Анна нервно распахивает рот, но боится пошевелиться.       Штефан слышит, как ускоряется сердцебиение девушки, а затем чувствует как солоноватая кровь приятно обжигает язык, и он уже не в силах отстраниться. Мужчина ощущает, как алая жидкость стекает по подбородку, капая на его рубашку и сорочку Брагинской. — Знаешь, Анна, — спустя пару минут наконец говорит он. — Я рад тому, что мы с тобой вечные. И счастлив, что ты моя.       Россия ничего не отвечает, лишь прикрывает ладонью пульсирующие ранки, стараясь не запачкать итак уже испорченную одежду. Она не знает, сколько еще это будет продолжаться. Просто понимает, что всегда будет возвращаться к Штефану Калишу. К тому, кто всегда называет ее своей.