Шанс

Когда Леда спокойно, как обычно вовремя, минута в минуту, входит в студию, к нему обращаются три пары изумленных глаз. - Как это вы все сегодня не опоздали? Еще и раньше меня! – Леда слегка улыбается. Улыбнуться сильней не получается – мешает синяк в пол-лица. - Лидер-сан, а что с твоими волосами? Здорово, мне нравится! А зачем ты это сделал? Ой, а с лицом что? И почему ты хромаешь? Как ты себя чувствуешь? Что случилось? – Джури прорывает потоком вопросов, он вскакивает с места и начинает крутиться вокруг, оглядывая Леду со всех сторон и мешая пройти вперед. Сойк тоже внимательно рассматривает его, ничего не говорит, но будь он был чуть более разговорчивым, задал бы все те же вопросы. А Агги сверлит Леду взглядом исподлобья, Леда чувствует скребущее чувство от этого, но как только смело поворачивается и смотрит, тот опускает глаза. Леда снова обращает внимание на вертящегося Джури, демонстративно возводит глаза к потолку и начинает по порядку отвечать на вопросы: - Волосы я перекрасил. Рад, что тебе нравится. Перекрасил, потому что захотелось что-то изменить. Хромаю и рожей не вышел, потому что навернулся с лестницы. Чувствую себя хорошо, если не считать того, что хромаю и рожей не вышел. - Ой, ну как же ты так! Я говорил, пить совсем не умеешь. Десять нянек тебе надо. Сегодня будешь играть, сидя на диване, - тараторит Джури и уже тянет его за руку к облюбованной кушетке. - Не-ет, Джури… - Джури, отцепись уже от него, - наконец вмешивается Сойк, подходя ближе. - Никаких нет! – Джури упирает руки в бока и делает грозное лицо. - Но мне сидеть больней, чем стоять. Я… Я копчиком ушибся. - Копчиком? Так ты не из-за ноги хромаешь? Совсем обалдел? А ты знаешь, что это опасно? К врачу хоть обратился? Ой, не нравится мне, как ты ходишь… Звук резко хлопнувшей двери прерывает тираду Джури, и трое музыкантов оборачиваются. - Так… А куда умчался Агги? – удивленно протягивает неугомонный одногруппник. - Может, в туалет приспичило, - хмыкает Сойк. - По крайней мере, теперь Джури отстанет от меня и будет приставать к Агги. Что, Джури, ой не нравится тебе, как Агги бегает? – Леда подмигивает вокалисту, тот торжественно изображает на лице обиду, а Сойк, улыбнувшись, идет к установке. Агги не спал всю ночь. Мерил шагами квартиру, курил, пил кофе, хотел было схватиться за какую-нибудь бутылку в баре, но, спохватившись, со злостью захлопнул дверцу. Еще смотрел на телефон, понимая, что Леда не напишет и не позвонит, но все равно ждал. Утро он встретил сидя в кресле, невидящим взором глядя в телевизор, не особо соображая, что там показывают. Перед глазами, как в диафильме, поочередно менялись две картинки. Первая – счастливое улыбающееся лицо Леды, светло-рыжие вихры, в беспорядке торчащие во все стороны, и хитрющие глаза – так выглядело бы солнце, если вдруг стало бы человеком. А вторая картинка – белая кожа, тонкая спина с выступающими ребрами, худенькие ягодицы, и Агги, жестоко вколачивающийся в его тело. От этих мыслей до Агги только сейчас начинает доходить, как же на самом деле красив и очарователен Леда. На самом деле он видит его уже который год каждый день и прекрасно знает своего лидера с ног до головы. Просто до этого он как-то не задумывался по-настоящему и всерьез, насколько Леда хорош собой. Заметило только подсознание Агги и прорвалось наружу под действием алкоголя жестоким насилием. Утро. Агги мучительно страшно идти на репетицию. Как себя вести? Как смотреть в глаза? Надо обязательно поговорить, но что сказать? Что он не хотел? Что сожалеет? Да Леда слушать не станет… Джури заходится в собственном позитиве, взахлеб описывает, с какой девушкой познакомился, и потешается над Агги, который вчера сто процентов полдня головы поднять не мог после того, как нажрался в баре накануне – Джури видел, в каком состоянии Агги отправился домой. Сам Агги в ответ лишь мрачно дергает струны на гитаре. Сойк рекомендует Джури отцепиться от него, а непоседливый вокалист тут же разводит теорию о том, что, судя по всему, неисправимый пьяница Агги и вчера неплохо время провел, от того так мрачен сегодня. - Как это вы все не опоздали? Агги вздрагивает от этого голоса, вскидывает голову и оторопевает. Куда делось солнышко? Никуда не делось. Вот он, все такой же, только темноволосый. Улыбается, насколько позволяет здоровый отек на щеке – такой даже нет смысла пытаться загримировать. И хромает. Буквально волочет ноги. Джури что-то взволновано чирикает, допрашивает Леду, какие невиданные звери на него напали, а Агги смотрит и хочет упасть на колени. Подползти, моля о прощении. Может, тогда Леда хоть глянет на него? Словно читая мысли, Леда поворачивается к нему, но Агги не может смотреть, не хочет знать, что принесет ему этот взгляд. - Мне сидеть больней… Я копчиком ушибся. Агги больше не может здесь находиться. Он резко вскакивает и несется к выходу. Наверное, дверь хлопнула слишком громко, но на это плевать. Выскочив на улицу, он торопливо закуривает, но тут же отбрасывает сигарету и просто дышит. Быстро и часто. Сердце выскакивает из груди, и Агги понимает, что все его вчерашние метания – мелочи. Настоящие мучения, давящее чувство вины захлестывают его только теперь. Агги садится на корточки и закрывает лицо руками. Как он мог? Как? Как же так получилось?.. - Леда, скажи мне… - наконец говорит Сойк после двух минут совместного молчаливого курения, и Леде сразу не нравится его тон. – Тебя Агги избил? - Что? – от неожиданности Леда давится дымом. Сойк вздыхает. - С Агги явно что-то не то. Он уже дня три не разговаривает совсем и, по-моему, не спит столько же. А еще украдкой тебя разглядывает, когда ты не видишь. Плюс, я видел его лицо, когда ты появился на пороге студии во всей красе… У него серые круги под глазами, да и сам ты, кстати, не краше. - Не выдумывай, Сойк, – Леда натужно тянет улыбку, а сам огорченно думает, насколько все, оказывается, заметно. – С чего вдруг Агги будет меня бить? - Я не знаю с чего, и, конечно, не могу тебе указывать, но… По-моему, тебе надо с ним поговорить. По крайней мере, со мной он делиться не хочет. - Но… - Леда все еще под впечатлением от неожиданно раскрытого секрета. – Репетиции ведь идут нормально, последние дни мы очень продуктивны… - Если наш басист откинется, репетиций вообще не будет, ни продуктивных, никаких. - Хорошо… - выдыхает Леда. – Я разберусь… - Вот и отлично, - Сойк улыбается. – Пойдем, нас уже ждут. Всю оставшуюся репетицию Леда напряженно думает о предстоящем разговоре и очень, просто до боли не хочет быть его инициатором. Но Сойк прав – он ведь все же лидер, а значит, должен разобраться. Решив в конце концов, что просто напомнит Агги о его желании поговорить лично, высказанном еще по телефону несколько дней назад, но так и не воплощенном в жизнь, он немного успокаивается, придя к выводу, что после такой постановки вопроса говорить уже придется Агги. Но не успевают отыграть финальные аккорды, как он слышит: - Леда, можно попросить тебя задержаться? Сердце падает куда-то в пятки, и Леда с тоской думает, какой он все же трус. Разговора он боится и печальным взглядом провожает Джури, за которым закрывается дверь. Леда молчит, прислонившись спиной к стене, и смотрит на Агги, который, в свою очередь, внимательно изучает пол. Собравшись с духом, он начинает: - Я готовился к этому разговору, думал, как сказать что-то неизбитое, но кроме как попросить прощения ничего не придумал. Если бы я так не нажрался, я бы никогда… - Хорошо-хорошо, я понял. Забудем, - сейчас Леде тошно, как никогда в жизни, в душе расцветает обида и растекается горечь. Хочется высказать в лицо все, что он чувствовал, думал тогда, какая она была на самом деле – эта боль, насколько унизительная и мучительная. Как он потом стоял под душем, зная, что уже вовек не отмоется, как вытирал с пола капли крови, и что теперь по утрам некому говорить "доброе утро", и что у него еще долго никого не будет, не скоро он сможет выносить прикосновения к своему телу. А еще выложить, как он любил, долго и безответно, и ничего не требовал взамен. Так зачем же было все рушить? Кому мешала его любовь, чтобы так жестоко ее топтать? Но Леда держит себя в руках, понимая, что ничего иного Агги сказать в свое оправдание и не может – что тут придумаешь? И еще пытается сделать скидку на то, что Агги самому нелегко – попробуй жить с таким. - Леда, прости меня, - выводит из размышлений голос, и он поднимает глаза. Агги смотрит с непередаваемой тоской, и в сгущающихся сумерках, серым покрывалом накрывающих студию, видно, как сильно блестят его глаза. - Я уже простил. Честно, - не моргнув глазом, врет во благо общего дела Леда. – Ты не контролировал себя. - Не простил, - прерывает его Агги. – Но я тебя очень прошу попытаться. Хотя знаю, что не имею права, но все равно… Леда, умоляю. Попробуй простить меня. Голос очень тихий, такой скорее называют кротким, но отчего-то в душе Леды поднимается гнев, распускается алым цветком, а сдерживаться все сложней. - Хорошо, Агги. Я попытаюсь. Давай не будем вспоминать. Некоторое время они молчат, и Леда решает, что все прошло максимально гладко, и зря он переживал. А теперь надо линять, пока не ляпнул что-то, что хочется на самом деле высказать, бежать в свою берлогу, зализывать раны и стараться жить, как раньше. Но Агги неожиданно все портит. - Ты был у врача? Леда вздрагивает словно от удара. Хотя так и есть – его бьет по самому больному месту воспоминание, еще не забытый ужас. - Леда… Я мог тебе сильно навредить. Надо обратиться… "Что же ты тогда об этом не думал?! Что же ты не сообразил, как можешь навредить, когда драл меня там, на полу?!" – хочет заорать Леда, но вместо этого задерживает дыхание и считает до трех. - Я не могу. Просто не могу. Само заживет, - голос спокойный, даже слишком, но Агги не чувствует этого "слишком", не понимает, что Леда держится из последних сил, и потому совершает роковую ошибку. - Леда, - шаг вперед, Леда нервно вскидывает голову. – Я много думал о тебе… Леда в ответ лишь вопросительно поднимает брови. "Еще бы ты обо мне не думал после того, что натворил", – мрачно отмечает он. - Страшно такое говорить, но знаешь, бытует такое мнение, что когда мы пьяные, мы настоящие. - Если это так, мне за тебя действительно страшно, - ошеломленно протягивает Леда. – Как и за всех, кто тебя окружает. - Нет, ты не понял, я не о том, - Агги, сцепив ладони, теребит собственные пальцы и никак не может подобрать правильные слова. – То, что я сделал, безобразно и отвратительно… "И мерзко, и тошно, и гадко…" – мысленно продолжает Леда. - Но ты знаешь, я только теперь понял, что это прорвалось. Просто… Ты мне всегда нравился. Очень нравился. А я не отдавал себе отчета. Ты наш лидер, и вообще я никогда не замечал тебя с мужчинами. Глаза Леды становятся все шире, и он просто не верит в то, что вот-вот сорвется с губ Агги. - И… Я никогда не смогу загладить свою вину перед тобой, но я очень хочу… Приложу к этому все усилия. И ты… Ты такой… Я…. – Агги вконец путается и вдруг выдает. – Я хочу попытаться все искупить. Если бы ты только согласился попробовать быть… со мной. У Леды такое чувство, что пол под ногами предательским образом провалился, и теперь он летит в пропасть. Хотя нет, не совсем. У Леды такое чувство, что он рехнулся, окончательно и бесповоротно. Или даже не так. Свихнулся Агги. И с дикой злобой Леда думает о том, как ему вообще хватило наглости после всего такое… такое!.. ему предлагать. Но остатки самообладания еще пока не покинули Леду, и он из последних сил старается обратить все в шутку. - Агги, если ты решил, что после всего случившегося как честный человек должен на мне жениться – это лишнее. Давай лучше приложим все силы, чтобы вернуть хотя бы то, что было. То, что Леда не кричит, не отказывается резко, окончательно путает Агги, который не может знать о страшном урагане, лютующем в душе лидера, и он воспринимает ответ не как отказ, а как сомнения. - Леда… Я могу быть очень нежным, - в ту же секунду кончики пальцев легко касаются здоровой, не обезображенной синяком щеки Леды, что и становится грандиозным провалом дипломатических переговоров. Леда срывается. Окончательно и бесповоротно. - Тебе что? Мало?! – истерично орет он, и Агги от неожиданной перемены в поведении шарахается назад. - Тебе мало одного раза? Не хватило? Хочешь еще?! Агги никогда не видел у Леды такого лица, искаженного гневом, горем, злостью, страданием. И Агги пугается так, как никогда еще, понимая наконец, что скрывалось за мнимым спокойствием все эти дни. - Ну так на! Бери! – остервенело Леда дергает молнию на своем балахоне с длинными рукавами и капюшоном, в котором он явился, несмотря на жару. – Как ты хочешь? Шлюхе раздеться или как в прошлый раз – сам справишься?! Но Агги уже не слушает. Как завороженный он смотрит на обнаженный торс, на безобразную гематому у ключицы, куда пришелся захват его руки, когда он приложил Леду об стол, и на синяки на запястьях, которые из фиолетовых становятся желтыми. - Только будь добр! Сделай это быстро! – Леду трясет, ненавидящими глазами он смотрит на Агги, а тот, в свою очередь, только на синяки. - Это я сделал?.. – он сам не понимает, что говорит, протягивает руку и касается гематомы на плече. От прикосновения Леда дергается и уже тише, но с не меньшей яростью, шипит: - Откуда мне знать? Меня ж пол-Токио трахает! Как запомнить, кто это оставил? - Леда… - только и может произнести Агги. Он хватает Леду за руку, быстро целует синяк на запястье и прикладывает его ладонь к своей щеке, после чего стремительно отпускает. Все это занимает секунду, и ошеломленный Леда не успевает даже отреагировать, когда Агги, не глядя в глаза, шепчет: - Прости, прости меня… - Выметайся… - голос дрожит, Леда сам с трудом может понять, что только что произнес. Агги лишь кивает и медленно идет к выходу. Когда дверь закрывается, Леда долго смотрит застывшим взглядом в окно на вечернее небо. По сценарию драматических фильмов надо упасть на пол, закрыть лицо руками, возможно, еще расплакаться, и долго горевать о своей так неожиданно надломленной жизни. Но Леда не смотрит драмы, а потому не знает, что ведет себя сейчас совершенно неправильно – не бьется в истерике, не рыдает и не думает. Вообще ни о чем не думает.