Настоящий

* — работа была дополнена и окончательно отредактирована 12.03.17

      Белоснежная луна на бархатисто-черном небе казалась неумело прилепленным кругом из белой бумаги — до того нереальной она выглядела на фоне окружающей её темноты. Легкий тюль на окнах нервно откликался на каждое легкое дуновение ветра, мягко отражая голубоватый свет. Стояла глубокая зимняя ночь, не было слышно и звука с улицы. Но умиротворение было ложным: порой налетал сильнейший порыв ветра, поднимающий снег и хаотично швыряющий его во все стороны.       Узумаки так и не понял, проснулся он от морозного воздуха, просачивающегося в комнату через открытое окно, или от чужого тяжелого взгляда. Черная тень напротив, в обнимающих её сгибах ткани, казалась чем-то мистическим, угрожающим, способным забрать жизнь, не моргнув и глазом.       Наруто смотрел расширенными глазами на человека перед ним. По телу молниеносно пробежал импульс, заставляющий подорваться и схватить, но, шевельнув руками, блондин понял, что привязан к кровати, а контролировать чакру почему-то невероятно сложно. Тело казалось неподъемным, каждое движение давалось с трудом, словно внутрь налили свинец. Ком к горлу подступил резко, сдавливая стенки изнутри и даря чувство безысходности. Сейчас бы вскочить, надеть на Учиха кандалы, заковать в клетку, при необходимости еще и замуровать. Но в голове упрямо билась мысль — сбежит. Что хочешь делай. Отрубит себе руки, ноги, голову. Сбежит.       Саске медленно закрывал окно, задергивал шторы, словно отделял комнату от внешнего мира. С каждым шорохом внутри росло непонимание. Что он здесь делает? Пришел убить? Тогда почему не сделал это сразу?       Бессилие накатило тяжелой волной, приковывая к матрацу окончательно. Вот он: в его комнате, на расстоянии нескольких метров. Настоящий, живой, излучающий вокруг себя темноту и силу. Протяни руку — дотронешься. Почувствуешь его кожу, бьющееся сердце и вздымающиеся легкие в грудной клетке.       Саске подходил всё ближе, смотря на Узумаки сверху вниз. Его лицо казалось по-прежнему спокойным. С каждым шагом в Наруто поднималось бешенство. Бешенство от собственного бессилия.       Учиха подошел к открытому окну сбоку от кровати, захлопывая его и зашторивая. Только узкая полоска света просачивалась между занавесок, разбавляя сгустившуюся в комнате вязкую темноту. Он захлопнул окно, но Наруто отчетливо услышал, как щелкнул последний замок его клетки. Брюнет словно отделил его комнату от окружающего мира, создавая свой собственный, закрытый, уединенный, где каждое свободное движение Саске резало будто физически по телу связанного Наруто.       — Скажешь хоть слово — уйду, — каждый звук этого голоса оглушал. — Попытаешься что-то выкинуть — уйду, — каждое слово сковывало сильнее любых цепей.       Учиха медленно обошел кровать, садясь в ногах Узумаки. Тот мог прямо сейчас ударить его, ведь ноги были свободны в отличие от рук, но сказанные слова заставляли подчиняться, словно сейчас от них зависела жизнь. И она действительно зависела.       До ступни дотронулись холодные пальцы, заставляя кожу покрыться мелкими колючими мурашками. Наруто мог видеть только бледный силуэт перед ним, заставляющий всё внутри сжиматься и замирать.       Саске слишком близко. С каждой секундой Наруто становилось душно, он чувствовал его прикосновения, заставляющие дрожать все внутри. Мысли не могли сформироваться, летая в голове какими-то обрывками, путаясь, комкаясь, разрываясь на еще более мелкие части.       Ледяные губы прошлись по щиколотке, подбираясь к согнутому колену и выше, к внутренней стороне бедра, кусая нежную кожу и заставляя задерживать дыхание от такого зрелища и ощущений. Черное лезвие отразило мягкий свет, легко разрезая ткань нижнего белья блондина, обнажая начинающий вставать член. Если бы не темнота, Саске бы увидел бегающий взгляд, а Наруто — наглую ухмылку.       Холодная ладонь почти невесомо заскользила от бедра по выпирающей тазовой косточке выше, щекоча кожу холодными пальцами. Но Узумаки казалось, что по коже водят самым настоящим огнем. Под руками Саске всё горело, пылало, отзывалось болезненно-сладким ощущением, словно вместе с ними под кожей двигались маленькие стеклышки, раздирающие кожу изнутри. Эти руки хотелось чувствовать еще, невзирая на приносимое ощущение разрастающейся колючей боли. По телу прошла мелкая дрожь, ударяющая в голову единственным четким, почти осязаемым желанием, потребностью, на уровне мазохизма. Почти грань и едва-едва удерживаемая, старательно проглатываемая фраза «останься».       Саске остановил ладонь на выпирающей ключице, опираясь на неё и перекидывая одну ногу через бедра блондина и усаживаясь на них. Они не могли видеть глаз друг друга, но оба знали, что ни один не сводит взгляд в сторону. Сильный ветер ударил в окна, подняв вой и бросив в них колючий снег. Учиха медленными движениями снял с себя белоснежную ткань, не разрывая невидимого зрительного контакта, и мир Наруто окончательно сузился до размеров его комнаты, за границами которой выла погода, где-то там, очень далеко. На его бедрах сидел человек, за которым он гонялся уже немыслимо долго и безрезультатно. Взору предстало подтянутое бледное тело, так сексуально сейчас двигающееся под просачивающимся между занавесок светом, освещающем накаченный пресс и мелкие соски, вызывая единственное желание — прикоснуться. Оно заполняло всё пространство в голове, заставляя дергать руками и злиться невозможности осуществить.       Сжимая горло юноши, Саске наклонился к самому лицу, останавливаясь в миллиметрах от него. Дышать одним воздухом, чувствовать дыхание другого на собственных губах было невыносимо тяжело и интимно. Воздух вокруг сжимался, пульсом и напряжением ударяясь в висках. Секунды били по нервам, глаза бегали по очертаниям лица напротив. Одно движение — и оба упадут вниз с высоты, одно движение — и это почти смерть. Оба не решались осуществить общее желание повисшее в воздухе и щекочущее что-то внутри. Они наслаждались моментом, наслаждались этим затишьем перед ураганом, наслаждались друг другом. Слишком долго они не виделись, не имели возможности заговорить, дотронуться, хотя бы взглянуть в глаза: один в солнечное бескрайнее летнее небо, другой — в самую настоящую темноту, затягивающий мрак, занимающий собой всё пространство.       Нить терпения рвется у обоих; Наруто чувствует тонкие губы на своих, едва ощутимо, едва касаясь. Поцелуй невесомый, почти невозможный, но такой необходимый сейчас. Наруто дергает головой вперед, пытаясь заключить в более ощутимый, эмоциональный поцелуй, но Саске поднимает голову ровно настолько, чтоб чужие губы не могли касаться его самостоятельно. Новая колючая волна бессилия накатывает на блондина с головой, заставляя всё внутри клокотать и почти рычать.       Рука сдавливает шею, заставляя положить голову обратно на прохладную простынь. Невозможность дотронуться так, как хочется, для Наруто превращается в самую настоящую пытку. Рот партнера наконец накрывает чувственные губы в жарком поцелуе. Последний целует так, словно это единственное, что способно сейчас удержать на поверхности перед погружением под воду. Он больно прикусывает нижнюю губу Саске, показывая свою злость и заставляя того громко и зло шикнуть, но затем заново поцеловать, еще сильнее впиваясь тому в губы. Для Наруто все кажется каким-то нереальным, вымышленным, и только тихий скрип ненадежной рамы окон из-за разбушевавшегося ветра напоминает о действительности происходящего. Язык касается чужого, Наруто готов поклясться, что этот момент имеет привкус вечности.       Саске рывком отстраняется, разрывая поцелуй, и бедрами подается вперед, грубой тканью задевая нежную кожу на основании члена. Тело под ним судорогой дергается с глухим вдохом, изгибаясь в пояснице. Член стоит болезненным напряжением, требуя к себе внимания и истекая капельками смазки. Узумаки следит за каждым движением его личного палача. Одно неверное действие — и Саске уйдет, как и обещал, вместе с собой забирая жизнь блондина.       Узумаки слышит тихое шуршание молнии и облегченный выдох сверху. И почти стонет, когда другой горячий влажный член касается собственного. Саске трется своим о член Наруто, от ощущений задыхаясь сам, и чувствует, как пылают собственные щеки, а подрагивающие пальцы на руках словно ватные. Он плотно обхватывает одной рукой оба члена и не спеша водит вверх-вниз с хлюпающим звуком, обнажая нежную кожу головки, затем по всей длине распределяя как попадется выступающую жидкость, и позвоночник обдает жаркой волной мурашек.       Тяжесть с ног пропадает, но потом Наруто чувствует, как прогибается матрац под чужими от чего-то дрожащими руками по бокам от него, как худые голые ноги обхватывают его бедра, видит нависающий над ним светлый силуэт. Полоска света падает на его любовника неровной линией, словно играя и самостоятельно решая, что показывать чужому взору. Узумаки снова дергает руками в порыве прижать к себе Саске, сжать ребра того до хруста, впиться в его губы собственническим поцелуем, и снова почти задыхается от нахлынувшего бешенства, проглатывая ком в горле. Но в следующий момент он забывает даже вздохнуть, когда чувствует и понимает, куда упирается головка его члена. Саске замирает, направляя член любовника в себя и аккуратно надавливая.       Вводить в себя член вот так, без подготовки собственного тела, было неприятно, но другого выбора не было. Наруто даже не дышит, пока его член медленно проникает в любимое горячее тело, чувствуя, как с члена брюнета на его живот капает капля смазки, заставляя тихо ухмыльнуться и вцепиться в связывающие его веревки сильнее, словно перед резким спуском на американских горках. Он ловил сейчас каждое движение Учиха, каждый его вздох от проникающей внутрь любовника собственной плоти. Всегда такого безэмоционального Саске сейчас била мелкая дрожь — Наруто чувствовал её бедрами. Дышать было невероятно тяжело, воздух вокруг был густым и вязким, не приносил ни капли кислорода в легкие. Оба задыхались от ощущений, для каждого в мире сейчас существовали только они двое и эта страсть между ними.       Саске замер, привыкая к ощущениям сам и давая время привыкнуть телу. Парни дышали так, словно пробежали несколько километров в ускоренном темпе, дышали в одном ритме и, как им казалось, непозволительно громко, хотя на деле их едва ли можно было услышать. От первого движения сердце выбило из легких оставшийся воздух, заставляя обоих оглушающе громко вздохнуть. Наруто ненавидел свое тело, которое его не слушалось. Он был бы рад хотя бы дотронуться до этих молочно-белых выпирающих костяшек, сжать их, насадив Саске на свой член грубее.       Учиха опустил свои руки Узумаки на грудь, сжимая его подогнутыми ногами сильнее. Медленные движения обжигали изнутри, разливаясь по венам вибрирующим напряжением. Саске двигался нарочито медленно, распаляя желание блондина. Последний чувствовал, как с каждым движением его член проникает глубже в Саске, как внутри него все пульсирует, как быстро ходят ребра под белой кожей от частых вздохов. Не выдержав, он подкинул бедра вверх, входя особенно глубоко в податливое тело, и, услышав тихий полустон, сделал так еще раз, выбивая из брюнета подобный звук снова.       Саске облокотился на грудь любовника подрагивающими руками сильнее, увеличивая амплитуду движений, почти слезая с члена и насаживаясь до самого основания, но также нарочно медленно, растягивая каждое движение и превращая его в пытку. Видимо, он наклонился слишком низко, потому что Узумаки резко поднялся корпусом насколько мог и сначала больно ударил любовника лбом в лоб, в следующую секунду впиваясь в губы таким необходимым поцелуем-укусом и в тот же момент сильно подкидывая бедра. Такой маневр был опасен, но он стоил того: Учиха громко простонал Наруто в самые губы, целуя и кусая его, сильнее сжимая на миг руки, но затем заставил лечь того обратно. Зажимая себе рот рукой, он увеличил темп, и блондину казалось, что он готов кончить только уже от этого вида Саске. Он двигался пошло, со шлепками кожи о кожу, с тихими вдохами и выдохами. Если бы не зажатый рот, он наверняка бы еще и постанывал.       Саске наклонился к Наруто, целуя влажно и с языком, ложась на того корпусом. Кожу обоих обожгло, и юноша снова толкнулся бедрами, срывая с губ очередной тихий стон.       По руке скользнули тонкие пальцы, которые Узумаки в миг сцепил своими чуть ли не до хруста, переплетая. Казалось бы, такой простой жест, но для Наруто он был почти немыслимой роскошью, единственным разрешением самостоятельного физического контакта и попыткой удержать Саске рядом.       Чужой член терся о низ живота, размазывая естественную смазку, между телами был ужасный жар, и каждое трение кожи о кожу доходило волной кипятка почти до внутренностей. От количества прикосновений голову кружило, ощущение тяжести на теле и атмосфера вокруг опьяняли обоих. Наруто почувствовал, как внутри Саске все сжалось, и впился болезненным поцелуем в губы любовника, сминая их и посасывая, хотя бы мысленно стараясь прижать того к себе. Учиха сильнее сжал сцепленную в замок руку блондина, простонав имя в самые губы едва слышно, но Наруто прекрасно его услышал, сильнее целуя его и вбиваясь в желанное тело. По животу потекла теплая жидкость, и у самого всё налилось тяжестью, которая медленно перешла затем в сладкую судорогу.       Оба дышали загнанно, вдыхая запах дорогого человека и впитывая жар другого каждой клеткой собственного тела.       — Отпусти, — тихое куда-то в шею после попытки освободить переплетенное запястье.       — Не отпущу, даже если отрубишь руку.       Саске молча выпрямился и хотел было что-то сказать, но очередной порыв ветра на этот раз с треском ворвался в комнату, почти срывая занавески с окон и занося морозную прохладу в помещение. Привыкшие к темноте глаза теперь могли ясно видеть перед собой. И Наруто задохнулся от увиденного: взъерошенные черные волосы, неловкий румянец на щеках, подрагивающие плечи, еще не опавший член любовника и собственный в нем же, затвердевшие соски на белой коже, черные как зимнее небо глаза и в них — то, что никогда до этого не видел. И ни грамма обычного высокомерия во взгляде.       Сожаление.       Блондин резко подскочил с кровати, словно пытаясь кого-то схватить. Солнечный свет больно ударил по глазам, и парень пошатнулся, садясь обратно на кровать. В горле почему-то стоял ком, а на душе скребли кошки, безжалостно отдирая внутренности от стенок, словно ночью он снова упустил что-то очень важное. Уже в который раз.