Say anything

I’m not good at reading minds So just tell me what we’ve got

Юнги намазывает джем на тост, пока вскипает кофе, едва не вылившийся из турки, но Чонгук успевает спасти плиту от сонного хёна, который щурится из-за солнечного света. На нём чёрная рубашка, рукава закатаны, открывают прекрасный вид на острые розоватые локти. Гук разливает кофе по чашкам и добавляет сливки с сахаром. Юнги делает пару глотков на пробу и кладёт ещё кусочек белой сладости. Лениво помешивает, вслушиваясь в утреннее радио. Из новостей лишь то, что погода ожидается солнечная до конца недели, а в торговом центре пропала девочка – правда, потом её нашли в отделе с игрушками и она уговорила маму купить панду. — Хён, ты хочешь съездить куда-нибудь на этих выходных? — Я, кажется… — Юнги морщится, вспоминая, есть ли у него окно в расписании. — Кажется, я буду занят. — Понятно, — выдыхает Чонгук. Он надкусывает ломтик хрустящего хлеба и запивает кофе. Они ездят на разных автобусах – Гук в институт, а Юнги на работу. Последние три месяца вечера проходят самые что ни есть тихие. И не «тихий уют», а промозглый, липкий и неприятный. Как если бы слова растерялись между ними, бисером раскидались по океанскому дну и не собрать. Порой Чонгук вылавливает что-то, Юнги отвечает, но потом снова гудящий телевизор или музыка из наушников работающего за ноутбуком старшего, который составляет очередной отчёт статистики продаж. Сидят по разным краям дивана, не так давно смятом руками Мина. Гук подтягивает колени к себе, смотрит на сконцентрированного Юнги, щёлкающего по беспроводной мышке. Считает: два, два и один, ещё трижды по два и пятнадцать по одному за минуту. Иногда нервничает и делает несколько щелчков подряд, а другой раз застывает и щурит покрасневшие от напряжения глаза за очками. Чонгук подползает ближе, пытается дотянуться – не выходит. Расстояние в два противоположных полюса. И всё же не отступает, целует в висок, жмётся ближе. Хочет согреть, согреться. До лопающихся электронов в кончиках пальцев прикоснуться к восковой коже, опробовать на вкус упрямо поджатые губы. Подсвечиваемый монитором лэптопа, Юнги походит на призрака. Гук действует решительнее, рукой оборачивает грудную клетку, целует в шею, вылизывает мочку, странно дышит в ухо, словно ещё не решил, нужен ли ему воздух или можно задыхаться. — Я работаю, прекрати, — оповещает Мин и стряхивает с себя младшего. Тот застывает, не верящим взглядом смотрит на вновь уткнувшегося в электронные таблицы Юнги, который щёлкает мышкой: два и три, один, один, два – издалека напоминает что-то из «Radiohead» или просто в Гуке хлопнуло что-то важное, пылью распространяясь в лёгких. Он шуршит одеждой, перебираясь на другой конец дивана-полуострова, и подгибает колени, обхватывая руками. Наконец Юнги закрывает лэптоп и откидывает затёкшую шею на спинку дивана, выдыхая. Скрипит суставами затёкшей спины и поворачивается к Чонгуку, дремлющему, забившемуся в угол. Мин облизывает сухие губы, хочет подкрасться, но отчего-то обрывается на одном из тысячи километров и рука безвольно опадает рядом с бедром, глухо ударяясь об обивку дивана. Всё, что делает всю жизнь – анализирует. И это нельзя назвать плохим качеством, а даже наоборот – это хорошо, каждый должен осознавать свои поступки, чтобы так или иначе меньше ошибаться, однако, если делать это без капли эгоизма, то выходит полный крах личности. Обвинения пробивают черепную коробку очередным: «Так нельзя было» или «Чего ты этим добился?», загибают, скрючивают в непонятное существо и вколачивают в угол комнаты, заставляя грызть ногти, потому что: «Виновен». Грешен до безобразия, бестолково существующее человеческое создание – Юнги всегда был таким. Ему всегда недостаточно. Он недостаточно помогал, чтобы заслужить должность или уважение; недостаточно знал, чтобы стоять так высоко над остальными, быть старостой класса или президентом студенческого совета, или потом – главным менеджером в отделе по продажам. Юнги любят, потому что он не любит себя. Людей, которые ненавидят себя – любят все, потому что на них легче всего полагаться. И когда мальчишка-продавец в магазине наушников предложил Мину выпить кофе и съесть чего-нибудь, потому что он неважно выглядит, а Юнги согласился, то поменялось всё на свете. Но это было так давно, что уже почти и не правда. — Улыбнись. — Мин лишь успел повернуться, как Гук нажал на сенсор экрана и запечатлел удивлённое лицо старшего. Сохранил в галерею, как и другую сотню рандомных выражений. У него целый альбом с эмоциями хёна: хён, который работает, забывает ключи на столе, просит Гука не фотографировать, выбирает мороженое (целых семь минут, останавливаясь на классическом), засыпает на плече Чонгука, сидя на лавке, потому что устал за день. Коллажи из нескольких снимков подряд, как появляется улыбка. Но Юнги убрал руку Чонгука, снисходительно вздохнул и сказал прекратить делать это так часто. Мин старается бесшумно забрать у младшего телефон, чтобы тот не проснулся, но не выходит. Гук приоткрывает один глаз, и смотрит на застывшего Юнги, как на преступника, пойманного с поличным. — Скажи хоть что-нибудь, — шепчет в темноту ночи, в которой едва заметно виснет бледное лицо хёна. — Что угодно. — Спи, ладно? — на пониженных тонах хрипит Юнги и поднимается, собирается уходить, как попадает в плен крепкой чонгуковой хватки, от которой никак не избавиться. Пальцы окольцовывают тонкое запястье так, что вены взбухают. Старший не дёргается. Их расколотый замок из кистей виснет над пропастью, а подавшаяся вперёд тонкая фигура застывает как в диковинной картине независимых режиссёров. Юнги не дышит несколько секунд, пока лёгкие не начнёт спирать, потом сбрасывает руку Чонгука со своей, и она, к всеобщему удивлению, свободно соскальзывает. Даже сам Чон не ожидал, что выпустит так легко. Но он ведь очень-очень любит своего хёна, который исчезает за едва слышно скрипнувшей дверью их спальни. Оставляет в гнетущей тишине четырёх стен и работающих наушников – забыл взять с собой. Чонгук бережно их подбирает, надевает и укладывается на бок, включая ту, что в часто воспроизводимых на первом месте. Вкус Юнги к музыке и его собственный почти идентичны. Разве что у Гука преобладает рок, а у Мина классика. Однако общая привязанность к акустике по вечерам всегда сочилась своей невесомой магией в их венах, связывала конечности, объединяла в жадные поцелуи и готовность отказаться от кислорода ради ещё одной секунды. У Чонгука фетиш на Юнги. На его мятный с эвкалиптом запах, на голос и движения, на манеру разговаривать и лёгкую предвзятость к окружающим – сильнейшую к себе. Вкус губ, шершавый после чая с лимоном язык, прохладный кончик носа. Пальцы, локти, колени, в чашечку которых Гук всегда целует, потому что Юнги забавно вздрагивает, жмурится, когда руки нагло шарят по всему телу, когда всё так близко, что разум выходит за грани привычного и отключается за орбитой, меркнет, позволяя благостным теням взять верх и выпотрошить вспыхивающие в грудной клетке эмоции. Чонгук ненавидит откладывать всё «на потом» – он знает наверняка, что такого понятия не существует. Поднимается с дивана, скрипит половицами под босыми ногами и проскальзывает в спальню, освещаемую лишь городом из окна. Юнги не спит – заметны блестящие в темноте глаза. Переводит взгляд на младшего, так и замирая на нём. Чонгук стоит в пороге как существо из детской страшилки. В чёрной футболке и домашних штанах, руки по швам, недвижим, точно мираж. — Будешь там стоять? — спрашивает Юнги. — Должен ли я зайти? — Тебе решать. Вакуум вбирает их в себя и разделяет на две части этот шар, оставляя по разные стороны баррикад. Неприятный писк в ушах от неопределённости – Гуку предоставлен выбор, но будто и нет его вовсе. Что решать, если, кажется, хён всё решил ещё много дней назад, когда впервые оттолкнул или не ответил на вопрос. Они одинаковые, как два пазла с ровными боками, трущиеся друг о друга, вроде сходящиеся, но бесполезно. Гук мнётся в дверях, сжимает кулаки и расслабляет. Решает подойти ближе, что и делает. Опускается на постель, проседающую под его весом с чересчур громким для обстановки шуршанием. «Скажи что-нибудь» «Не молчи, хён» — Полежи со мной до утра? — просит Юнги. Чонгук тупит взгляд, а старший подхватывает его руку, тянет на себя, заставляя лечь. Ютится рядом, как болезненное холодное нечто, что чуждо так же, как и любимо. Каждой клеточкой, атомом, ядром – самыми мельчайшими частицами, шрамиками и морщинками в уголках глаз при улыбке. Юнги миниатюрнее, обнимает сзади, жмётся в лопатки носом, стискивает рёбра, словно в последний раз, и будто нет выбора совсем. Ни одного шанса на отступление от принятого решения. Острые колени упираются в изгибы ног Чонгука, дыхание увлажняет ткань футболки. — Что будет утром? — лениво ворочая языком, перебирает слова Гук. — Новый день, — вибрацией по позвонкам и морозом по коже. — Без меня? — глухо спрашивает младший и получает неуверенный кивок. Слабый, но наверняка существующий в воображённой реальности обоих. Он точно был. Юнги подтверждает: — Без нас. Теперь «Мы» – это лишь «Ты» и «Я», ладно? — Пока ещё не утро, хён, — напоминает Чонгук и Мин кивает ещё раз. Внутри скручивается липкий иглистый комок, что режет и колит, спицами проталкивается к сердцу, и, видимо, задевает важную мышцу. Больно до какого-то маниакального скулежа в подушку, но в комнате так же тихо, как и минуту назад, как и несколько месяцев после первого пребывания здесь. Чонгук переворачивается, ворошит одеяло и оказывается лицом к лицу с Юнги. Смотрит, тоскливо улыбается – уже скучает. Это было прекрасное время, но они выдохлись. Всему приходит срок и однажды что-то тоненьким хрустом ломается под рёбрами. Просто потому что перегорело. У обоих.