Замеревшие в мгновении

« Творить – значит убивать смерть » Роллан Р.

Сквозь плотно задвинутые тяжёлые шторы все-таки пробился луч, тонкой ломаной линией теперь лежащий на старинной узорчатой плитке, коже внушительного кресла и стеллажах с потертыми книгами, простирающихся до потолка. В полоске света плавно покачивается окрашенная золотым пыль. Тишину в комнате (надо полагать, это рабочий кабинет за счёт массивного стола с хаотичной кипой бумаг на нем) нарушает лишь шелест страниц в руках у молодого мужчины, утопающего в одном из все же не попавших в свет кресел. Его серые глаза, так не свойственные для азиатов, неторопливо передвигаются со строчки на строчку. Левой рукой он небрежно держит текст, а изящными пальцами правой с крупным перстнем на одном из них – напоминанием о прошлом – бездумно проводит по линии губ. Стройные ноги тесно обтянуты тканью тёмных брюк, и одна вальяжно закинута на другую. В противовес низу наверху на нем одета белоснежная свободная рубашка, расстегнутая на несколько верхних пуговиц – дома он может себе позволить небрежность. Черные волосы разметались по спинке кресла. Вся его поза сквозит умиротворением, и ничто не может предсказать, что в следующее мгновение он энергично поднимется с кресла и, широко шагая, направится к выходу, а листки, брошенные им вверх, разлетятся по всей комнате, белыми пятнами ляпая темный интерьер. На некоторых из них можно отличить отдельные фразы. «Пак Янсон...» «Всю жизнь посвятил коллекционированию...» «После смерти брата с его женой...» «Опекунство». И, пока взгляд должен быть направлен на фонтан из бумаги, он не уловит улыбку на тонких губах и брошенное скорее про себя, чем вслух: – Это будет интересно. *** Чёрный блестящий лимузин тормозит около загородного современного особняка. Из него вылазит все тот же брюнет, за ним следует пара телохранителей в костюмах. Разлетающаяся рубашка сменяется на более прилегающую к телу, но так же неизменно белую, поверху пиджак на тон темнее брюк. На крыльце уже ждут дворецкий, стоящий в поклоне, и его: – Следуйте за мной, господин Бён. Потом двери, коридоры с коврами, лестницы, и вот мужчина снова кланяется, а молодой человек и его спутники стоят напротив вычурно украшенной двери. Жестом парень приказывает охране остаться снаружи, а сам без стука входит в распахнутый для него кабинет. Мужчина, прежде сидящий за столом, немедленно вскакивает из-за него, тут же огибая, чтобы поспешить протянуть гостю руку для приветствия. – Добрый день, господин Бён Бэкхён. Я вас очень ждал. Бэкхён, будто не замечая протянутой ладони, идёт к ближайшему к столу креслу. – Я присяду. – Конечно, как пожелаете, – в глазах собеседника мелькает раздражение, но оно никак не отражается в его подобострастном голосе. Он суетливо опускается в кресло напротив, за каждым движением Бёна порываясь вскочить. – Желаете чай, кофе или что-нибудь крепче? Мужчина всматривается в черты лица Бэкхёна, будто в них можно прочитать ответ. Парень переводит взгляд с репродукции картины, висящей на стене, на стопку бумаг и только потом на сидящего напротив. Пака будто пронзает насквозь холодом, и ему кажется, что этот человек способен подцепить взглядом на крюк не только его внутренности, но и мысли. Он сглытывает и решает повторить свой вопрос снова, но брюнет пресекает его попытки: – По-моему, господин Пак Янсон, вы позвали меня не для дружеской беседы за чашкой чая. И, если это действительно так, не могли бы вы говорить только по делу и не отнимать моё время? На лбу Пака проступает пот. Он ослабляет узел галстука («Как козёл на выгуле,» – думает Бён, он не носит удавливающих галстуков). – Д-да, конечно. Насколько вы знаете, поскольку разбираетесь в искусстве, японская художница Мио за всю свою жизнь написала всего двенадцать работ, в которых она ведёт свою историю, – Бэкхён покачивает ногой, закинутой на другую. Он не смотрит, но слышит, как с надеждой и увлечением говорит Пак, каждое производное от «вы» произнося с большой буквы. – Но существует слух, что есть и последняя, тринадцатая, которая и является концом её «книги» и жизни. Конечно, слухам доверять нельзя, это не больше, чем полуправдивые веяния, но если полу, то в них есть своя доля правды. Я решил копнуть глубже, и из доверенных источников до меня дошло, что тринадцатая картина не только существует, но она находится у вас, господин Бён. Люди... Они такие жалкие. Он столько их видел, что уже не ищет того, что принесёт ему хоть что-то кроме лёгкого разочарования и пренебрежения. Все хотят извлечь выгоду, все хотят место под Солнцем. Все хотят познакомиться с Бёном, потому что из этого знакомства можно поиметь что-то стоящее. И это отнюдь не красивое общение. Как же скучно. Но сейчас будет веселее. – Да, это так. Картина у меня, – глаза мужчины радостно заблестели. – И, насколько я понял, вы желаете её приобрести. Короткий взмах руки пресекает попытки ответа. – Но, если вы так досконально уведомлены о моих делах, то должны знать, что деньги меня не интересуют. Комнату постепенно заполняет отчаяние. Парень облизывает нижнюю губу, скрывая довольную улыбку. А теперь... Три... – У меня есть кабриолет 1978 года, если вас заинтересует, – Бэкхён легко мотает головой. Два... – Квартиры? Дома? Знакомства? Золото?! – он уже не может сдержать нервного вскрика. И снова мимо. Один... – Пожалуйста. Вся жизнь... Всю жизнь я шел к этому... Всего одно, и я могу умереть спокойно, – в его глазах появляются слезы от напряжения за все те дни, что он ждал оповещения о приходе Бёна, и от ощущения, что просьба к галеристу была изначально концом без начала, которые скатываются между морщин и мешаются с соплями. Пак вскакивает и опускается на колени перед Бёном, хватая его узкую ладонь влажными красными пальцами. – Я вас прошу... Брезгливо стряхивая со своей чужие руки, Бэкхён бросает сухое: – Сядьте на место, – достаёт из кармана брюк платок и трет им запачканную руку. Ноль. – Чего ты хочешь? – шепот. Бэкхён закрывает глаза и втягивает в себя воздух. Так отчетливо и терпко может пахнуть только боль. Да, люди жалкие. Но кроме жажды выгоды в них остались ошметки чувств. Когда теряют надежду, а следом и себя... Так притягательно. Ему нравится быть причиной этого. Нравится возвышаться над стоящими на коленях, слушать их мольбы, а потом своими руками перерезать последнюю нитку, за которую они могли бы ухватиться. Так весело, что только за это можно было бы полюбить этих неказистых и далеких от идеала существ. Хочется смеяться, но Бён только улыбается и поворачивается к противоположному креслу. Плечи мужчины мелко вздрагивают. Локтями опирается о колени и закрывает лицо ладонями. С губ Бэкхёна слетает смешок. Тяжело сдержаться. Он отталкивается руками от кресла и медленно подходит, не сводя горящих льдом глаз со сгорбленного собеседника. Наклоняется ближе, чтобы почувствовать жар, исходящий от слез и пота Пака, когда выдыхает: – А с чего вы взяли... Что я ее вам продам? Резко разворачивается и четкими летящими шагами направляется к выходу. Янсон вскакивает, когда понимает смысл сказанного. Его глаза с полопавшимися капиллярами блестят от безысходности и ярости. – Бён Бэкхён! Ты не можешь так уйти! Бэкхён резко останавливается и разворачивается лицом к почти врезавшемуся в него Паку. Его белые пальцы сжимаются на вороте чужой рубашки, прихватывая галстук, и парень нагибает того вниз, на один уровень со своим спокойным лицом и ледяными глазами, смотрящими в испуганные широкие зрачки. – Послушай, ты. Никто не разрешал твоему собачьему рту так ко мне обращаться. И тем более, – он выделяет сухим шипением последнюю фразу. – Указывать мне, – от его сильнее вдавленных пальцев на ткани расходятся тёмные теневые трещины. – Запомни это. Он резко отпускает воротник, и хватающий ртом воздух Пак отшатывается назад. Вдруг дверь открывается, и в неё просовывается мальчишеское лицо. – Дядя?.. На звук поворачивается одно покрасневшее лицо и другое неожиданно отстраненное. И без того большие глаза паренька расширяются сильнее, его хватает только на слабое «извините», и раздается грохот двери о косяк. Мимо Бэкхёна, взгляд которого так и остаётся на том месте, где появилось лицо того мальчика, проносится Янсон, яростно выкрикивающий: – Чанёль!!! Чанёль застывает недалеко от двери, зная, что после, когда не будет свидетелей, может достаться сильнее, и все больше распахивает наполненные страхом глаза. Когда рядом с ним появляется взбешенный дядя, мальчик сжимается и лишь сильнее склоняет голову под градом злых выкриков. – Ах ты, маленький крысеныш, – на этих словах Чанёля, все больше съеживающегося, грубо толкают в плечо. – Я же говорил... – в другое. – Тебе. Не заходить ко мне! – Пак-старший начинает больно одергивать его за руки, вымещая злобу. – Сколько раз я тебе это повторял? А?! Что молчишь?! Вот дрянь! Его рука взлетает вверх, чтобы в следующую секунду со всего размаха опуститься на щеку мальчика, который только бессильно зажмуривается перед ним. Но ладонь успевает только подняться, как её перехватывает чья-то в железные тиски. – Что?.. – Пак поворачивается, и его взгляд встречается с полным ярости. Его рука обмякает, и телохранитель Бэкхёна после кивка хозяина отпускает её. – Господин Пак, не могли бы вы пройти обратно в кабинет для обсуждения деталей? – у мужчины ощущение, что его погружают в ледяную прорубь в сорокаградусный мороз. – Детали? Неужели вы?.. – со дна его глаз поднимается ликование, и Янсон, спотыкаясь, проходит мимо расступившихся перед ним охранников. Бэкхён переводит свои глаза, снова ставшие отстраненными, на мальчика, который, не отрываясь, смотрит на парня, защитившего его. Чанёль первый отводит взгляд от льдистой горящей глубины напротив, лишь поверхностно безразличной. Слишком много пугающего он там читает. Но мальчик разочаровывается, видя удаляющуюся спину в изящном пиджаке – Чанёля тянет читать его дальше. *** – Простите, господин Бён, я не ослышался? – Янсон потрясен. – Нет, вы все поняли правильно. Я меняю картину на этого мальчишку. И если вы поняли все, то это ваша последняя возможность, – Бэкхён берет в руки чашку с зелёным чаем и делает глоток. – Мне нужно подумать. Стрелки настенных винтажных часов проходятся по секундам, отсчитывая каждую. Бэкхёну не нужно ждать этого времени, чтобы узнать ответ. – Я оформлю все необходимые бумаги для передачи опекунства и отошлю их вам. Бэкхён ставит чашку на звякнувшее блюдце и аккуратно поворачивает ручку параллельно краю столика. – Полагаю, нам остаётся только поставить подписи. Мальчика я забираю с собой. Картину ваши люди смогут вывезти после того, как мне доставят документы, в которых будет значиться, что я – официальный опекун Пак Чанёля. На листе с выделенной наверху надписью «договор» появляется летящая роспись Бёна и вдавленная в бумагу – Пака. Щелкает ручка, которая скрывается в нагрудном кармане Бэкхёна, а сам владелец, подхватив со стола один экземпляр договора, легко поднимается с кресла и протягивает руку для прощания. Будто постаревший на несколько лет мужчина тяжело смотрит на ещё не высохшие чернила на бумаге. Перед ним встаёт прошлое, в котором он обещал брату позаботиться о Чанёле. Тот будто чувствовал, что его время на исходе. И был слишком прав. Уже начинал идти дождь, и жить ему оставалось несколько часов. Пак встаёт, сцепляется своей ладонью за чужую. Вздрагивает. Ледяная. – Поздравляю с удачной сделкой. И рассчитываю на ваше благоразумие. Это наша последняя встреча. Бён смотрит в упор. В его глазах не просьба, в них угроза. Он ждет, когда до человека напротив это дойдёт, и только тогда разжимает пальцы и разворачивается к выходу. Стук его шагов тонет в длинном ворсе ковра. И только хлопок закрытой двери чётко отпечатывается в тишине. *** Бён Бэкхён очень богат. Это был неоспоримый факт. Но кто-то говорил о родителях с наследством, кто-то – о смерти любовницы, а кто-то – о деле, из которого парень выгодно вышел. Слухов было много, так же как и версий, когда именно молодой парнишка укрепился в мире искусства и обрёл известность. Единственное, что могли сказать о нём с точностью – Бэкхёну 32, он галерист, и организованные им выставки по праву считаются лучшими, а творцы, чьи работы там были представлены, возносились по лестнице славы. Чанёль знает о нём не больше того, что было на слуху, да и в половину того с трудом можно поверить. А теперь человек-легенда слишком близок – на соседнем сидении дорогого автомобиля. Чанёль осторожно смотрит на тонкие пальцы, которые лежат на бедре, идеально белую рубашку, полупрозрачную кожу и тонкие черные ресницы на отвернутых от него глазах. Бён не бросил на него ни единого взгляда, кроме первого. Пак не боится, он... удивлен? И удивлен с того момента, как из-за спины его дяди показался изящный парень, и тогда, когда ему смято приказали собрать необходимые вещи и идти к воротам. Они молчат. Потому что один не видит смысла разговаривать, а другой боится услышать ответ. Но все заканчивается, как и их затянувшееся молчание неожиданным «спасибо». Бэкхён удивлённо поворачивается и неожиданно видит перед собой совсем не того, кого, как он думал, забрал у Пака. Это ребёнок. Просто одинокий ребёнок. В его глазах ещё остатки скорби, сквозь которые пробивается надежда. Но мужчина не сможет ее оправдать. Поэтому мальчику нельзя об этом думать. Что же он делает?.. Но начало положено, и неотвратимое будущее непрерывно надвигается, словно столкнутый с горы камень. Бэкхён отдергивает взгляд. Желание мешается с прошлыми мыслями, и стенки машины сминают здравый смысл. Стекло опускается, и внутрь врывается ветер, остужающий разгоряченную голову. Пространство для размышлений. Оно нужно Бэкхёну, и его катастрофически не хватает рядом с Чанёлем. *** В старинном особняке высокие потолки с замысловатыми разводами на них, окна зашторены, свет исходит только от желтоватых светильников на стенах. На полу нет ковров, привычных Чанёлю (в доме его дяди они покрывали все комнаты), – только холодная плитка, от которой звук шагов чётко и резко отлетает в сторону и врезается в тишину. Создается чувство, будто они отрезаны от остального мира. Хозяин дома и шестнадцатилетний подросток, старающийся поспеть за быстрыми и легкими шагами молодого мужчины. Наконец, они останавливаются перед одной из вереницы тяжёлых дверей. За ней тёмные шторы, плитка, простые предметы мебели, огромная кровать с белоснежным постельным бельём и широкое зеркало с витой рамой напротив. Чанёль заходит внутрь, осматривая все вокруг, а Бэкхён прислоняется спиной к дверному косяку. – Теперь это твоя комната. Ванную можешь найти через две комнаты направо. Столовая на первом этаже. Необходимые для первого времени вещи лежат в шкафу. Тебе разрешено свободно передвигаться по всей территории и дому, но не выходя за ограду. Меня ты будешь видеть тогда, когда это будет необходимо. Приёмы пищи в 9, 13 и 18 часов, – Чанёль обошёл всю комнату и теперь стоит напротив, пытаясь поймать взгляд старшего, который тот незаинтересованно отводит в сторону. – Учти, все попытки сбежать будут бесполезны – мы почти отрезаны от мира. Пожалуй, это все, что тебе нужно знать. Если у тебя нет вопросов, я ухожу. Коротко, по делу и ни слова из того, что Чанёль действительно хочет узнать. Бён отталкивается от своей временной опоры и уже разворачивается, как слышит: – Скажите, господин Бён... Зачем вы меня забрали? Не меняя положения, коротко бросает через плечо: – Кажется, я уже сказал: это все, что тебе нужно знать, Пак Чанёль. Делает шаг, и перед младшим вместо фигуры Бёна остаётся гладкая поверхность закрытой двери и неизвестность. *** В следующие несколько дней Чанёль исследует дом и находит только молчаливую прислугу, которую он застаёт только при уборке, смене белья и накрытии столов в огромной столовой, в которую мальчик приходил по расписанию. Он ел в одиночестве, потому что и Бён не показывался ни в одной из всех своих комнат. В своём шкафу Чанёль находит несколько широких разноцветных футболок, кофты, нижнее белье и спортивные штаны, в которых он теперь и ходит, исследуя комнату за комнатой. В доме так сумрачно, что он везде распахивает шторы, и теперь летнее солнце заливает дом изнутри. Они никогда не закрываются вновь. Двери второго этажа открывают ему гостевые, ванные, пустые комнаты всего с парой картин на стенах. На первом интересней: столовая с резным длинным столом, холл с широкой лестницей с начищенными до блеска перилами, ведущей на верхний этаж, и библиотека. Но сложно назвать это простой библиотекой, вспоминая помещения с новыми изданиями книг на невысоких полках и пожилой библиотекарем, призывающей к тишине. Скорей, это хранилище потёртых обложек, хрупких страниц, мелодичного шёпота слов, застывшего между высоких полок. Чанёлю нравится бывать там. Нравится вдыхать книжную пыль, сидеть в удобных креслах, пробегая глазами по порой неизвестным языкам, пытаясь прочитать вслух. И это единственная комната, где нет штор. Здесь он впервые встречает Бэкхёна после многих дней. Его шаг, как и в последнюю встречу, лёгок, а осанка грациозна. – «When love and skill work together, expect a masterpiece», – легко выговаривает брюнет то, над чем Чанёль сидел последние несколько минут, и лёгким махом руки указывает подскочившему мальчику сесть обратно и не гнуться в низком поклоне. – «Когда соединились любовь и мастерство, можно ожидать шедевра», Джон Рескин. Парень подходит к одной из полок и проводит пальцем по корешкам книг, останавливая свой выбор на одной из них. «Парфюмер», Патрик Зюскинд, как читает Пак на открывшейся его взгляду обложке, когда брюнет опускается в кресло напротив. Замечая заинтересованный взгляд, Бэкхён произносит: – О герое романа говорят как о человеке, который желал только обладать, желал высосать, поглотить красоту. Однако я, в первую очередь, вижу в нем гения и мастера, который хотел поместить самое прекрасное, но, увы, слишком скоротечное в своём стремлении увядать в нечто недвижимое, что смогло бы заключить момент в вечность, – говорит, будто раздумывая, в то время как его глаза неторопливо пробегают по строчкам. Слова провисают в воздухе, давая время для раздумий, но не давая его для ответа – целостному не нужно дополнение. Хотя кажется, что Бэкхён уже узнал все, что мог бы услышать, бросив взгляд на оторвавшегося от книги мальчика. Его глаза красноречивее слов. Между ними тишина, шелест переворачиваемых страниц и сотни невысказанных мыслей, которые не хотят обрывать нить начатого молчания. По умолчанию, которое завёл Бэкхён, они бы не смотрели друг на друга. Но младший не готов следовать всем правилам на этот раз. Слишком завораживающе проводить взглядом по линии скул, съезжая на точёный подбородок, мазать по нежным губам. «Прекрасен,» – непроизвольно отбивает в голове, сопровождая каждый быстрый взгляд. Прекрасна его грудь, вздымающаяся под дыханием, его трепещущие ресницы, движения. Прекрасна та жизнь, которая отбивается ровным стуком сердца. Будь Чанёль мастером, он бы не хотел поглощать эту красоту или заточать её в вечность и убивать её неподвижностью. Он бы потратил каждое мгновение жизни, чтобы освобождать её и наслаждаться её вольным полетом. Именно тогда наступит момент, в котором красота расцветет жизнью. Но Чанёль не мастер, поэтому ему хочется всего лишь быть ближе... Настолько, чтобы даже для мыслей не оставалось места. И, пока он смотрит на Бэкхёна, не замечает, как он все сильнее погрязает в нём. Но одна книга закрыта, и уже готов раздаться стук лёгких шагов о плитку пола, как слышится: – Не опаздывай сегодня к ужину. – Да, господин Бён. И вот Чанёль снова один среди полок с книгами и теми историями, что они несут. Юноша опускается в чужое кресло, которое ещё хранит тепло, и проводит подушечками пальцев по тиснёному названию, прежде чем открыть первую страницу. С сегодняшнего дня он больше не ел в одиночестве. *** Чанёль поднимается из ванны, с него струями стекает вода, прочерчивая мокрыми дорожками изгибы юного тела. Потемневшие от влаги волосы прилипают ко лбу и шее. За собой на плитке он оставляет мокрые разводы, взамен ощущая холодные прикосновения к своим босым стопам. Юноша подходит к запотевшему зеркалу в половину высокой стены и опускает пальцы на стекло, выводя на нем узоры, в которых отражаются капли на разгоряченной коже, чётко очерченные ключицы, поднимающаяся при каждом вздохе грудь, впалый живот с едва проглядывающим рельефом. Глаза полузакрыты от духоты, наполняющей ванную, а с губ срывается влажное дыхание. «Божественен,» – проходя взглядом по каждому миллиметру блестящей от напитавшей её влаги коже, думает мужчина. Он бы прошёлся по ней зубами и языком, по-животному пробуя на вкус, и едва ощутимо – пальцами, боясь нарушить белизну. Из тёмных значков наружу рвется все то, что он сдерживает под светом: вся порочность, первобытная дикость и желание отдаться инстинктам. Бэкхён бы ворвался к мальчику в ванную прямо сейчас, если бы не отголоски мыслей о его невинности и не крепко запущенные ногти в подлокотники кресла. Ещё в один из первых дней был отдан приказ об установке камер по всему дому. Начиная от комнаты юноши и заканчивая малозначимым коридором. Хоть Бён и не был рядом всё это время, его взгляд следовал за младшим. Он смотрел через экран на мальчика, открывающего шторы, а потом, когда тот был далеко, проходил следом, представляя, что Чанёль рядом. Бэкхён не погружал снова дом в темноту, потому что в свете чувствовалось его присутствие. Но лучше наблюдать издалека. Бэкхён и сам не знает, на что способен. Если один раз сорваться, последствий не изменить. Поломанного не починить. И страх в глазах того рассекал бы уродливой трещиной лицо. Бэкхёну нужен идеальный Чанёль. Юный, невинный, чистый, без отпечатков страстей и пороков на его существе. Иначе все поиски будут напрасны. Но чем дальше – тем сильнее тяга. Сильнее желание смять его в собственных руках и находиться всё ближе, упиваясь его красотой. И тем сложнее контролировать себя. Но нельзя преодолевать последнюю преграду. Это как стоять в комнате мальчика, слушать его спокойное дыхание, и, кажется, сейчас ты коснёшься его кожи, а вместо этого, стоя на коленях, судорожно гладить стекло, в котором он отражается, не замечая крови на губах от до боли сжатых на них зубов. Чанёль божественен, и Бэкхён готов ему поклоняться. *** Юноша теперь ходит в новых вещах из лёгких, струящихся тканей, нежно облегающих тело. И ни одна из них не дешевле, чем то, где на ценниках люди читают «безумно дорогое». Когда перед Паком появился старший с пакетами, на которых были написаны названия люкс-брендов, Чанёль хотел возразить, но его не начавшиеся возражения прервало непререкаемое: – Ты должен носить самое лучшее. И сними уже с себя эти тряпки. Глаза мозолят, – и чуть тише. – Не могли эти глупые курицы купить что-то получше?.. Бэкхён поднял глаза на так и стоящего посреди комнаты с пакетами в руках мальчика, секундная заминка, и на дне его глаз загорелся властный огонёк: – Одевайся. Чанёль застопорился, но всё же неловко кивнул, вытягивая наугад что-то, что было похоже на брюки и рубашку, и неловко застыл. Уходить в ванную из комнаты было неудобно, когда Бён так выжидающе смотрит, а раздеваться при нём... Бэкхён, будто прочитав мысли в больших глазах, обрубил пути отступления: – При мне. Большие глаза от удивления расширились ещё больше, но вмиг занемевшие пальцы всё же послушно потянулись к низу футболки, поддев края. Ткань медленно оголяла всё больше ничем не прикрытой кожи, а лицо мальчика разгоралось всё сильнее. Так же, как и желание Бэкхёна. Футболка валялась под ногами, а пунцовый Чанёль прямо смотрел в чужие глаза, упрямо поджимая губы. Ему хотелось... Он сам с трудом осознавал, что, но сердце трепетало со скоростью крылышек колибри и билось по всему телу, идущему мурашками. Руки потянулись к ширинке. Дыхание самого Бэкхёна участилось, и он не отрываясь впивался взглядом в чужую кожу, внезапно желая сделать это и губами. Одна пуговица за другой поддавались напору дрожащих пальцев уже самого исходящего предвкушением мальчика, а в голове билась мысль только о тонких прохладных ладонях на его пылающей коже. Сначала вжикнула молния, а потом пальцы Пака через ткань случайно задели горящую затвердевшую плоть, заставляя его содрогаться и испуганно поднимать глаза на мужчину, а Бэкхёна — направить глаза на натянутую ширинку. Зрачки предательски расширились, а дыхание сорвалось, будто кто-то резко дал поддых. Лучше бы и дал, потому что Чанёль продолжает. С грохотом закрывшейся двери Чанёль обессиленно опустился на пол, и, кажется, тогда он впервые в жизни дотронулся до себя, марая белоснежные простыни и глухо выстанывая: «Бэкхён!» Прошло несколько дней, стыдливо проведённых в комнате, и теперь они с хозяином дома видятся чаще: в коридорах, на дорожках в саду, за едой, и даже недолго общаются, теперь желая друг другу доброй ночи. Скорее всего, из-за того, что это стало «необходимым», как сказал сам Бэкхён в первый день. Но вовсе не для Чанёля – с его мнением в этом доме мало считаются. Хотя здесь их «необходимо» совпадает. В этот раз мальчик нашёл парадно одетого мужчину около зеркала в холле. – Куда-то собираетесь, господин? – Мне надо уехать по работе, – глаза придирчиво оглядывают отражение, поправляя идеально сидящий пиджак. – Скорей всего, буду поздно – у нас вечеринка в честь завершения. – Вы организовали ещё одну выставку? – Чанёль подходит ближе, становясь за чужой спиной. Взгляд смещается по зеркалу на юношеское лицо, чтобы ответить, глядя тому в глаза. Мальчик поймал взгляд серых глаз, теперь удерживая своими. – Да, на этот раз импрессионизм. Картины. – Вам нравится этот стиль? – На самом деле, нет. Как и авторы этих работ. Нет точности, определенности. Но на пати придётся пойти – там будет много известных фигур. Мужчина умолчал, что люди ему в принципе не нравятся. За одним исключением. Он обрывает зрительный контакт и разворачивается, чтобы поймать его не в стекле. Чанёль не знает, ждет ли Бэкхён этого, но... – Я вас буду ждать. – В этом нет необходимости. – Возможно, но я буду. Несколько мгновений мужчина ещё смотрит на ребёнка, а потом подходит к двери, лишь открыв которую, задерживается, чтобы ответить: – Как хочешь. *** Спокойная фоновая музыка, непринужденное общение, звон бокалов, лёгкий смех. Обычный вечер, который призван расслабить и подарить новые знакомства. Вокруг Бэкхёна вьются новые и уже привычные лица. Одно сменяет другое в желании произнести пару фраз, больше не получится – слишком много желающих. Все хотят хоть как-то прикоснуться к Бёну, будь то соприкосновение бокалов или случайный мазок ткани костюма. Все стараются выделиться, запомниться из тех секунд, что они могут находиться рядом, в надежде стать для этого человека хоть кем-то: будущим заказчиком, любовницей, другом. Бэкхён запомнит каждого, но вряд ли воспользуется их визитками и приглашениями. Когда игристая жидкость опускается ко дну, официант услужливо подаёт ему следующую порцию. И всё с начала. В карусели из спиртного, людей и разговоров, шквалом сменяющих друг друга, всё сминается в один непонятный ком, и лишь одно лицо остаётся чётким. К счастью, его нет в этой лживой толпе. Лживой толпе, способной запятнать любого. И вдруг Бён понимает, что он не сможет позволить, чтобы хоть кто-нибудь увидел Чанёля – его чистые взгляды должны принадлежать только Бэкхёну. В его чистых мыслях должен быть только Бэкхён. Чанёль только для Бэкхёна. Его прекрасный невинный мальчик, у которого на Бёна стоит. И это взаимно. Картины прошлого настолько явно сдавливают виски, что он на середине обрывает разговор с дамой, пропитавшейся вместо интеллекта Dior N°6, и уходит, цепляясь плечами за не успевших отойти с его дороги людей. Его охрана только и успевает подбежать, чтобы успеть забрать дорогое пальто из рук гардеробщика и открыть перед Бёном дверь. Громко хлопает блестящая дверца, и подогнанный ко входу автомобиль с мужчиной на его заднем сидении преодолевает километры, разделяющие Бэкхёна от его мальчика. Дверь в его дом грохает о стену, и сотни надобностей врываются в голову Бёна: включить свет, пройти по лестнице, взяться за ручку, открыть дверь, не упасть, но концентрируются только на одной: Чанёль, который спит в кресле, перетащенном прямо ко входной двери. – Ты обещал дождаться, – обдавая ухо того дыханием с примесью алкоголя. – Но вы же здесь, – он уже не спит, с закрытыми глазами подставляясь под струи горячего воздуха. Бэкхён воспалённо ловит взглядом в темноте тени, залёгшие в изгибах тела, между складок на его одежде. Он позволяет себе скользнуть пальцами по волнам тёмных волос, закрытым векам, тонким ресницам, подъёму щек и спаду губ. И он сам падает, растворяется в шёпоте: – Ваши руки холодные, я их согрею. Брюнет разбивается на осколки с каждым прикосновением горячих губ к кончикам его пальцев, линиям на ладони, просвечивающим голубым венам на запястье. Чанёль заглядывает ему в душу, на веки запечатывая своё тепло в вечном холоде. – Я согрею ваше сердце. И Бэкхён сам припадает к натянутой шее, нащупывая губами пульсацию артерии. Чанёль ему доверяет, открывая все больший доступ к коже, переплетаясь телами на узком кресле. Он не боится. И мужчина впивается изголодавшимися зубами прямо в пульс. Тонкие горячие струйки крови пачкают ворот его белоснежной мягкой рубашки. Чанёль обязательно согреет его душу. *** С утра Бэкхён плохо помнит вчерашний вечер. Но разрозненные воспоминания собираются при виде свежих красных следов на коже Чанёля, отсвечивающей белым. Нарушил. Бён нарушил его гармонию. Бэкхён резко разворачивается и срывается на бег, стараясь убежать от того, что совершил он сам. Пак находит его опавшим по стене на плитку. Подлетает, тут же легко касаясь холодных чужих рук, скрывающих лицо. – Господин Бён, вам плохо? Что с вами? Это из-за вчера? Если так, то не стоит переживать... Его руки резко отталкивают в сторону, а глаза напротив горят едва сдерживаемой яростью. – Не стоит переживать?.. Плохо мне?.. – голос дрожит всполохами эмоций. – Посмотри, что я с тобой сделал, разве этого недостаточно, чтобы ты был хотя бы напуган? Почему ты сейчас здесь?! – Это всего лишь царапина, которая заживет, – Чанёль скорей испуган тем, что будет дальше. – Царапина? – сухой смех Бэкхёна царапает воздух. – А представь, мальчик, что бы я мог сделать дальше, если бы вовремя не остановился. Это ты мне тоже простил бы? Да? А я себе – нет, – его голос дрогнул. – Поэтому держись от меня подальше ради себя самого. А если не сможешь, то хотя бы ради меня. Мужчина, заваливаясь на бок, тяжело поднимается с пола и, не смотря на Чанёля, уходит. В глазах мальчика слёзы. Ведь Бэкхён так и не узнал, что это самое малое, что Пак мог бы ему отдать. *** Дождь все продолжал лить стеной, когда в могилу опускали гроб с останками родителей Чанёля. В день, когда их не стало, тоже шёл дождь. Официально их смерть была объявлена несчастным случаем: скользская дорога, мост, не сдержать в руках управление слишком легко. Но люди, которые были сведущи в их делах, говорили о картине, которую не могли поделить два покупателя. И одним из них был отец мальчика. Устранять женщину нужды не было, просто никто не ожидал, что она решит поехать с мужем. Девятилетнему Чанёлю не нужны были подробности. Мальчик просто видел, как рушился его мир. Расходились трещинами солнечные дни, проведённые в парке, семейные ужины и тепло, что всегда было рядом с ним в виде двух бесконечно любимых людей. Город заволокло серым, лишь чёрные зонтики и такие же люди выделялись тёмными пятнами среди каменных крестов. Все дни превратились для Чанёля в монохромную череду, охлаждая его сердце. Его опекуном стал родной брат отца. Но дядя не стал для него тем, чего ждало потёртое сердце. Упрёки и крики, доходящие до побоев, стали для него частью обыденности. Пак избегал сверстников, которые поначалу старались найти с ним общий язык. Ему не хотелось смеяться со всеми. И так его перестали замечать. Мальчик балансировал на грани с остальным миром, постепенно отрекаясь от него. Семь лет в одной цветовой гамме. Он готов пережить столько же, если будет знать, что впереди его ждёт тот момент, в котором он встретит Бэкхёна. В его глазах Чанёль нашёл то, чего был лишён сам: в них бились жизнь, страсть и обжигающий холод. Но сердце пылало жаром, который смог почувствовать Чанёль. Впервые за долгие годы он смог чувствовать. Когда юноша ощушал контраст между морозными прикосновениями рук и обжигающими – губ, он был жив, как никогда. И та мимолетная боль... Он желал ощутить её вновь весь тот месяц, что прошёл в пустом особняке. Она была гарантом того, что он жив. Да, Бэкхён решил съехать, оставить ему на тумбочке рядом с кроватью мази для ран и дважды вечером перевязывающую ему шею молчаливую горничную. Чанёль это знал по тянущему чувству в опустелой груди. Мужчина предпочёл сбежать, оставив младшего одного разбираться со своими желаниями. И в нем что-то снова умирает этой ночью вместе с холодными каплями на стекле. *** Член Бэкхёна медленно исчезает в растянутом анусе очередного парня по вызову, который насаживается на него сверху. Он уже не первый за эту ночь, кто выбивает своими стонами мысли из Бёна, их в голове за тот месяц, что он не был дома, изматывая себя на работе и решая воспользоваться горой визиток, накопилось слишком много. Настолько, что они напирают изнутри, требуя выхода. И этот выход находится, когда Бён с утробным стоном кончает внутрь парнишки. Ему совсем не нравится тело шлюхи. Оно грязное от пота, спермы и тех похотливых рук, что оглаживали его. Отлично подойдет для одноразового использования. Бён запускает руку в волосы парня, когда тот заполняет свой рот возбуждением клиента, с хлюпающим звуком принимая его до конца. Когда Бэкхён сильнее сжимает пряди в кулаке, тот стонет, пуская вибрацию по члену. Брюнет начинает жёстче опускать чужую послушную голову вниз, когда слышит рингтон телефона. Не глядя сбрасывает, снова погружаясь в грязную негу. Но телефон снова мигает экраном, заставляя Бёна посмотреть, кто это сегодня такой настойчивый. Продолжая налаживать парня, мужчина подносит телефон к уху. – Слушаю вас, Пак Янсон. Кажется, он говорил этому гусю, что между ними больше нет общих дел. – Здравствуйте, господин Бён. Я знаю, что вы вряд ли хотите меня сейчас выслушивать, – ну, хоть что-то в своей никчёмной жизни он знает. – Но это очень важно. Я... – дальнейшая фраза тонет в оглушающем оргазме, когда рот шлюхи наполняется его спермой. – Простите, что вы сказали? – сдерживая стон и наблюдая, как парень развратно водит языком по своим губам. – Я говорю, что беспокоюсь за Чанёля. Его родители попали в автокатастрофу во время ливня несколько лет назад. С тех пор, когда идёт дождь, у Чанёля могут случаться срывы. После первого он едва оправился. Пожалуйста, прошу вас, просто побудьте рядом с ним. Бэкхён, уже полностью одетый, кидает купюры в руки проститута и резким жестом велит ему собираться. – Мне кажется, вы уже продали своё право о нём беспокоиться. Поэтому дальнейшее оставьте мне. – Спасибо вам. Бэкхён кладёт трубку первым. Не для него старается. Мужчина вылетает из отеля и бежит к своему автомобилю, даже не стараясь закрыться от бьющих в лицо косых струй. Скорее. Он должен успеть. Дворники, разметывающие в стороны воду, скорость и обгон через двойную сплошную. Успеть. Стрелка спидометра кренится вправо, а минуты на электронных часах сменяют одна другую. Дорога, хоть и кажется вечной, не может такой быть, поэтому автомобиль заезжает в ворота и почти врезается в ступени, ведущие ко входу. Трясущиеся мокрые руки с трудом вставляют ключ в скважину. Хозяин дома так и оставляет дверь распахнутой и в плаще со стекающими по нему каплями взлетает по ступеням на второй этаж. Двери, двери, двери... Надо было поселить мальчика ближе. Вот нужная. Чанёль лежит на кровати, поджав колени к груди, будто пытаясь защититься. Его глаза закрыты, и между бровей залегла складка. Бэкхён сбрасывает мокрую одежду на пол и ложится сзади мальчика, обхватывая того руками в попытке усмирить мелкую дрожь. До него доносится тихий всхлип и неразборчивое: – Я боялся, что ты тоже не придешь. – Тише, тише, мой хороший. Я здесь, я с тобой. Чанёль разворачивается к старшему, утыкаясь в его ключицы мокрым от слёз лицом. – Не уходи, – чуть слышно. Бэкхён успокаивающе пропускает через пальцы чужие пряди волос. Потом едва ощутимо, когда тело в его руках обмякает, целует в затылок. – Не уйду. Мальчик, уже погружаясь в дрёму, улыбается одними губами и позволяет опутать себя узами сна. *** Мужчина сдерживает своё обещание, теперь оставаясь дома. Когда они случайно встречаются, Чанёля всегда сопровождает задумчивый взгляд старшего. А Бэкхён все чаще задумывается о том, как недолговечен и непрочен человек. Его можно сломать, свести с ума, оставить шрамы. И он увядает. Чанёль прекрасен, но годы... Они медленно убивают. Бэкхён навсегда бы остался в этом мгновении, или оставил бы в нём мальчика с его вечной красотой юности. Бён Бэкхён начинал свой путь с работы обычного галериста – он был специалистом музейно-галерейного дела. Там же он и встретил человека, который искал искусство. И нашел его в Бёне. Он осыпал голое тело парня лепестками роз, обмывал его в ванне из дорогих масел, надевал на его пальцы золотые перстни, один из которых так и остался у брюнета в напоминание, на шею – цепи, превозносил его красоту и тведил, что Бэкхён и есть искусство. Бэкхён познал и поглотил любовь, сам её так и не испытав. Но, благодаря тому мужчине, он нашёл свою истинную страсть: статуи. Гладкое покрытие без единого изъяна, ослепительная белизна, идеальность пропорций. Они вечны, нетленны, неподвижны. Когда любовник умер, к Бёну отошли все его деньги. А покойник при жизни был сказочно богат. И так парень смог начать заниматься коллекционированием. Но ему нравилась сфера искусства, и нужно было чем-то себя развлекать, поэтому он остался отчасти тем же, кем и был – галеристом. Только теперь всемирно известным, поэтому речь шла совсем о других деньгах. На подземном этаже его нынешнего дома была галерея. С мраморными колоннами, чередой постаментов. Это была та коллекция, о которой слухи ходили только шёпотом: самые редкие и, уже казалось, затерянные статуи принадлежали ему. Бэкхён любил каждую, но не находил среди них той идеальной. В тот момент, когда Бён увидел Чанёля, он понял всю полноту тех слов, что горячо нашёптывал во время их совокупления любовник. Пак Чанёль – искусство, и нет прекраснее его. *** Чанёль в одной белоснежной рубашке и белье стоит на плитке перед открытым окном. Мальчик даже рад, что шумный город сейчас далек от него – можно увидеть россыпи звёзд по тёмному бархату неба. Ветер, врывающийся в комнату, треплет волосы и полы рубашки, отбрасывая их назад. Он доносит до младшего последние дни лета и ожидание чего-то, чего-то поворотного и важного. Пак чувствует, что он не один, и медленно разворачивается назад, почти сталкиваясь с Бэкхёном. Мужчина проводит ладонью по шее младшего, переходя на щеку, и завороженно наблюдает, как сияет кожа под лунным светом. – Пойдем. Чанёль ничего не спрашивает, позволяя вести себя, обхватив чужие пальцы своими, по холодному полу, лестницам и коридорам всё время вниз. Когда они попадают в залу с высокими потолками, колоннами и мерцающими огнями светильников на стенах, из груди Чанёля вырывается восторженный вздох. Но стоять на месте холодно, поэтому он идёт вдоль ряда белых фигур, вглядываясь в лицо каждой. Сотни пустых глаз сопровождают его. Бэкхён идет следом, мягко ступая по неизменной плитке. – Об этом месте ходит много слухов, и ни один из них даже не приближен к тому, что ты здесь видишь. Посмотри на статую, изображающую бога виноделия. Она еще застала царей. Или та нимфа, которая была в уже давно затерянном городе. Чанёль останавливается около одной из них и проводит пальцами по каменным одеждам. – Невероятно. Они так прекрасны. В мгновение Бэкхён оказывается рядом, толчок, и статуя разлетается по плитке тысячами тяжёлых осколков. – Зачем?! Брюнет закрывает рот мальчика ладонью и, не отрываясь от глубины глаз младшего, говорит: – Ты не должен видеть что-то более прекрасное, чем ты сам. Они не стоят и миллионной доли того, чего стоишь ты, Чанёль. Мальчик смотрит в ответ, замечая в глазах напротив безумие и острое желание, которое передаётся и ему, растекаясь по радужке и заполняя до краёв расширенный зрачок. Повинуясь скорее чужим, чем своим желаниям, он кивает. Тогда Бэкхён опускает руку и идёт вперед, теперь направляя, а не следуя. Чанёль подчиняется и шагает за ним. Под тусклым обрывочным освещением каменный черный постамент в конце залы кажется громадой, а концы колонн тонут в темноте, отчего мерещится, что наверху нет потолка. Старший подходит к постаменту и почти любовно оглаживает камень. Жестом подзывает Чанёля подойти ближе. – Обсидиан по-другому называют вулканическим стеклом, потому что лава навсегда застывает в таком виде. Удивительно, верно? Когда-то этот холодный камень был чем-то обжигающим и подвижным. Он замер в своем мгновении. Бэкхён поворачивается лицом к Чанёлю. Обсидиановые в темноте глаза младшего поглощают, высасывают изнутри брюнета. – Останешься ли ты в этом мгновении? Старший ловко меняет их местами. И вот Чанёль, такой беззащитный, опрокинутый лежит под ним на чёрном камне. Правильно надавленные точки, поворот головы, криогенная камера, и мальчик навсегда остался бы с ним. Мальчик, так и не ставший мужчиной. Он смотрит с решимостью. Даже если смерть смотрит лицо в лицо, он не станет сопротивляться. Если его смертью будет Бэкхён. Но пока точка невозврата не пересечена, Бэкхён может, не отрывая взгляда от карих огромных глаз, отражающих свет ламп, поддаться своим истинным желаниям и почувствовать тепло, разливающееся от крепко бьющегося сердца, наклониться к острым ключицам, выглядывающим из расстегнутой рубашки, и сцеловывать тени под ними, оставляя бордовые следы на тонкой коже, скользить языком по оставшимся рубцам от его зубов, вырисовывая кружево из мокрых узоров, проходить мазком по точеной линии челюсти и добраться до приоткрытых в ожидании губ, с которых при каждом его действии слетают рваные вдохи. Чувственно въедаться в его губы, запуская язык в горячую полость, обводить острые верхушки зубов и переплетаться языками во влажном танце. Пуговица за пуговицей открывать для себя желанное трепещущее тело. Проходить руками по тонкой, почти женской талии, плавиться от жара, который течёт по его венам и обжигает даже через кожу. Пока она тёплая и мягкая, гладить внутреннюю часть бедра, тем временем оставляя отметины от зубов и засосов везде, куда возможно дотянуться. И запоминать. Запоминать всё. Сегодня чистота Чанёля сольётся с похотью. Дыхание мальчика срывается, переходя в протяжный стон, когда Бэкхён проводит рукой по его возбуждённому члену через ткань и одновременно впускает зубы в мякоть бедра, следом обводя оставшиеся следы языком. Чанёль сжимает пальцы на черноте волос старшего. Тот без ненужных слов поднимается на один уровень с раскрасневшимся лицом и впускает в рот просящий горячий язык младшего, даря поцелуи один за другим. Одной рукой мужчина опирается на твёрдую поверхность рядом с головой Пака, а другой медленно поддевает резинку белья мальчика, проводит рукой по нежной коже, а затем пальцами поднимается от основания до головки. И снова. В его губы доносится стон, но парень под ним лишь обхватывает одной рукой Бёна за плечи, а другую запускает под висящую ткань рубашки, поглаживая напряжённый живот. – Сними ее. Бэкхён, стоящий на коленях над Чанёлем, быстро расстегивает россыпь мелких пуговиц, наблюдая за скользящим по нему возбуждённым взглядом и переводя свой на торчащий из-под полусдёрнутого белья орган. Мгновение, и ткань струится по его рукам, спадая куда-то в ноги, туда же летят скинутые брюки с бельем. Еще одно, и мужчина обхватывает рукой тонкую щиколотку, поднося ее к губам. – Прекрасен. Горячее потрескавшееся прикосновение к выпирающей косточке, и следом он сдёргивает ставшими ненужными трусы с тонких ног и отбрасывает их в сторону. – Как же ты идеален. Он снова у лица Чанёля, накрывая его губы своими. Отрывается и подносит пальцы ко рту молодого любовника. – Ну же, оближи их. Слюна скользит между фаланг, стекая по ладони. Бэкхён наклоняется к возбужденным соскам и ласкает их, пока осторожно вводит первый палец. Чанёль под ним дёргается и судорожно шарит рукой по гладкой поверхности, желая за что-то зацепиться. Единственной опорой является твёрдая спина старшего, на которой остаются тонкие краснеющие полумесяцы. Со вторым пальцем, заполняющим его, Чанёль запрокидывает голову и поджимает к себе колени, выгибая пальцы на ногах. Поцелуи покрывают лицо мальчика, его щеки, губы, шею. Между ними остаются короткие промежутки, которые заполняет шёпот с попытками успокоить, заверениями в его прекрасности. Но и это уже не помогает, когда в его нутро проходит третий палец. Чанёлю кажется, что его раздирают изнутри. Чанёлю кажется, что это никогда не прекратится, так же как и этот потолок, погрязающий в темноте. Но Чанёля прошивает фейерверком, когда пальцы задевают нужную точку. Он изгибается, стонет, теряясь между льдом плиты и жаром тела сверху, ощущает что-то изнутри, что-то инородное, но составляющее удовольствие. Зрачки Бёна почти заполняют радужку, он нетерпеливо сглатывает, наблюдая за сладкими муками, которые доставляет он сам. Мужчина чувствует, как его пальцы свободно исчезают между ягодиц и понимает, что время пришло. Вытаскивает пальцы, тут же приставляя головку к раскрытомуу анусу. Чанёль чувствует, как в его проход проталкивается что-то горячее, и смотрит на Бёна. Тот чего-то ждет и не погружается в желаную глубину до конца. Младший вымученно улыбается, проникая взглядом в растопленный серый, кивает и протягивает руку для того, чтобы их пальцы переплелись. Его руку пригвождают к каменной поверхности где-то рядом с головой. Медленно, миллиметр за миллиметров они соединяются в единое целое, смешивая невинность и пошлость в горящем водовороте, прогибая навстречу тела и души. И сейчас переплетение их тел является тем, к чему стремился Бэкхён в своих поисках. Они коронованы на каменном пьедестале, возвышающемся над самим искусством. Бэкхён движется навстречу парню, который с каждым толчком прогибается в спине, натягиваясь, как струна, под горящим между ними наслаждением. Они близки настолько, что даже для мыслей нет места. Перенявшие чужое тепло пальцы снова и снова заключают в кольцо член Пака, изводя того до криков, которые разлетаются по всей зале, возвращаясь обратно возросшими до недосягаемой выси. Бэкхён изведён до предела узостью и диким трением о стенки, и он взрывается, до основания погружаясь в свою собственную бездну. Когда младший чувствует, как вязкая жидкость заполняет его изнутри, он со стоном изливается на изящные пальцы Бёна, с хриплым криком запрокидывая голову. Их пальцы ещё переплетены, когда из раскрытой глубины вытекает достоверность того, что они были за пределом. Но неужели это действительно конец и пора завершать ритуал? Молодой мужчина прислоняется ухом к поднимающейся груди, слушая ускоренный стук живого горячего сердца. Слова того отдаются гулом под его рёбрами: – Я бы продлил этот миг до конца мира... Но за меня это сделаешь ты. Вот Бэкхён и получил ответ, чего он медлит? Чанёль готов. Только бы Бэкхён не растягивал все. Пока вся решимость еще в Паке, и тёплая рука, сжимающая его ладонь, не даёт сомневаться. Бэкхён переворачивается на спину и смотрит в чернильную высь. – «Творчество – это страсть, умирающая в форме». Один раз прочитав это, всю жизнь я этому верил и искал форму, в которую можно заключить искусство. В моей жизни появился ты... Нет, ты ворвался в нее, до дна разворачивая все своими невозможными глазами. И, чувствуя твоё чистое и прекрасное в движении естество, я подсознательно тянулся к источнику жизни, разумом же подчиняясь своим привычным тезисам. Но искусство нельзя ни во что запереть, оно слишком многогранно и переменчиво. Оно прекрасно именно в движении. Я искал мастерства, и я нашёл его в тебе. Я не соглашался с тем, что этого было достаточно. И только сейчас понимаю высказывания, которое в своё время не понял ты. Между нами родился шедевр. Но после всего я ещё могу сказать: «Не уходи»? Я отвратителен. Прости. Чанёль улыбается, и солёные капли счастья и облегчения от уголков глаз теряются в волосах. Он находит родную руку и крепко сжимает её в своей. – Не уйду. Их мгновение будет вечно.