Проклятье инквизитора

Бледный и чуть осунувшийся после тяжелых выматывающих ночей, инквизитор посмотрел на закованную в ручные кандалы женщину у стены грязной камеры. Она не выглядела опасной, да и могло ли железо спасти от проклятья, если той вздумается наложить его?.. Смешно. — Ваши соседи утверждают, что вы ведьма. Это правда? — спросил он. В подземелье его голос звучал глухо и как будто угрожающе, хотя на самом деле, инквизитору было жалко женщину. Но он ничего не мог поделать, только провести дознание и свести ущерб к минимуму, если его подозрения в невиновности подтвердятся. — Я травница, — поправила та молодого еще, привлекательного мужчину. — В травах нет магии, лишь сила природы. Инквизитор неспеша развернул свиток, точно сверяясь с показаниями, хотя и так все прекрасно помнил. — Тогда почему они привели ребенка к смерти, а не к спасению? Женщина покачала белокурой головой: — Дело не в травах. Родители мальчика обратились ко мне слишком поздно, болезнь уже выела его изнутри. — Вы лжете, — уверенно заявил инквизитор, снова «сверяясь» с показаниями обвинения. — Мальчик слег лишь за два дня до трагедии, и мать в тот же день обратилась к вам. — Но кашлял он уже давно. Спросите соседей, они подтвердят. Но собеседник покачал головой, показывая бумагу, хоть и прекрасно знал, что в полумраке помещения, без свечи, женщина вряд ли что-то прочтет. — Мы их опросили, и те утверждают, что мальчик был здоров и работал наравне со всеми. — Именно потому он и сгорел так быстро, подорвав силы. Мать совсем не жалела его… — настаивала обвиняемая, прямо смотря на святого отца, облаченного в инквизиторскую мантию. — Значит, вы отказываетесь признавать свою вину, я верно понимаю? Тот обмакнул перо в чернила, приготовившись сделать запись в протоколе, но вдруг приложил ладонь к голове, прикрывая глаза. — Заварите розмарин, — уходя от ответа, посоветовала женщина. — Головную боль как рукой снимет. Инквизитор задумчиво и печально посмотрел на пленницу, даже сейчас заботящуюся о других, а не о себе. Ведьма? Бред… Только встретив настоящего колдуна, познаешь разницу между истинным служителем Дьявола и теми несчастными, которые были осуждены на основании свидетельских показаний горстки суеверных обывателей и собственного упрямства. — Вы понимаете, что, упорствуя, подписываете себе приговор? — поинтересовался он негромко. — Тем, что не хочу брать на себя чужую вину? — фыркнула женщина. — Почему нет, если это спасет от смерти? Вы же не хотите, чтобы вас утопили в озере или сожгли?.. Инквизитор снова на миг прикрыл глаза, и перед внутренним взором встала сцена: набитая людьми площадь, пылающий столб… Вздрогнув, он вернулся в реальность. Признался: — Я не хочу вести вас через ад… На сегодня мы закончим. Подумайте, обещаю, что епитимья не будет слишком тяжелой. С этими словами инквизитор свернул документ и быстро вышел, перед уходом затушив единственный источник света, оставляя несчастную в кромешной тьме. Закончив с трудами праведными дневными, инквизитор удалился, чтобы молиться. Молиться, наверное, как никогда истово. — Он не поможет тебе, — негромко, спокойно и в то же время насмешливо заметил голос где-то над ухом, заставляя вздрогнуть. — Никто не поможет. — Уходи. От стен покоев отдался тихий и едкий смех. — Нет, — все еще смеясь, заметил преследователь. — Моя тень будет преследовать тебя всегда, пока ты не сдохнешь, и мы не встретимся лицом к лицу снова, отец Ловэль. Чужое дыхание опалило скулу, и инквизитор резко обернулся, чтобы успеть обжечься о ядовитые, насмешливые зеленые глаза, прежде чем согнуться от боли — призрак умел не только колдовать... — Нравится? — зло поинтересовался тот, нанося еще один удар, выбивая из легких воздух. — Разве не должен тот, кто причиняет боль другим, и сам любить ее? Ловэль закашлялся, но нашел в себе силы ответить: — Вы сами вынуждаете нас на подобные меры. Чужая пятерня собрала в кулак слегка вьющиеся каштановые волосы, запрокинув голову, и инквизитор, впервые со дня казни, заглянул в лицо того, кто преследовал его во снах. — Давайте будем честны друг с другом, отец мой, — сие обращение неизменно звучало в устах тени издевкой. — Никого в этих стенах не интересует истина. Попавшему в ваши лапы человеку нет пути назад, не очернив себя, а у колдунов выбор и подавно не богат: не признается — умрет под пытками, признается — сгорит на костре. Вы — убийцы, прикрывающие верой жажду власти и наживы. — Это ложь, — возразил инквизитор, слизнув с губы кровь. — Мы по мере сил боремся с ересью и посланниками Дьявола вроде тебя. И если даже среди казненных попадаются невиновные, цель оправдывает сии жертвы. Которые обретут царствие небесное, ибо в отличие от верных слуг его, Господь читает в людских сердцах. Тень с силой оттолкнула священника, роняя на каменные полы покоев: — Ты сам-то веришь в то, что говоришь? — молодой голос снова дрожал, но на сей раз не от смеха. — Разумеется. Он должен был верить, иначе его место находилось не здесь. А все сомнения, что закрадывались в голову — от Лукавого. Ловэль тяжело поднялся на ноги, но лишь для того, чтобы вновь быть сбитым тенью, возникшей за спиной, и прижатым к полу. — Лжешь! — заявил чернявый колдун. — И я заставлю тебя сознаться. Инквизитор моргнул, и этого времени хватило преследователю, чтобы сменить декорации. Теперь они находились в одной из пыточных, вопреки обыкновению, точно вымершей. И Ловэль напомнил себе, что это просто сон, а призрак — плод его воображения, повторив это не хитрое заклинание несколько раз. Это не могло быть реальностью, ибо он своими глазами видел, как пламя охватило колдуна, его корчащееся в агонии тело... — Думаю, мы начнем с дыбы. Сами пойдете или помочь? Тонких губ призрака коснулась жестокая усмешка, он сделал шаг навстречу, нарочито медленный, угрожая. Выдержав пристальный взгляд, инквизитор добровольно приблизился к орудию пытки. Он сделал даже больше, доказывая, что не боится преследователя, как не боится и пыток, ибо совесть его чиста, — без напоминаний скинув одежды, оставаясь в одной нижней рубахе. Вытянулся на жестком ложе, пряча поглубже страх. Призрак колдуна рассмеялся: — А вы смелый. Что ж, посмотрим, насколько вас хватит, ведь у меня в запасе целая вечность… От ужасного обещания Ловэль вздрогнул, а может от прикосновения к запястьям холодного железа браслетов, от которых тянулись к вращающемуся барабану цепи. Потом при помощи деревянных плашек фиксировали его ноги, окончательно лишая возможности двигаться. Ловэль решил для себя, что не закричит на радость колдуну, и держался, пока суставы не вывернуло и показалось, что тело его вот-вот разорвет на части. Боль была дикая, и с губ слетел громкий, отчаянный вскрик, встреченный злым, заливистым смехом. — Нравится, отец Ловэль? — Ответом колдуну стали лишь задушенные стоны, но его это не остановило, наоборот. — Ну же, признайтесь, что служите не богу, а церкви, которая ищет лишь власти и богатства, не считаясь жертвами, что приносит на их алтарь. — Нет. Я... служу Господу. Слова давались с трудом, но Ловэль был готов утверждать это снова и снова, пока ворочается язык. Колдун задумчиво посмотрел на жертву, чуть склонив голову на бок, и еще немного увеличил натяжение, насладившись ее криком. Сознание инквизитора покачнулось, норовя соскользнуть в беспамятство, но ему не позволили, отхлестав по щекам. Колдун снова смеялся: над болью жертвы, над ее запрятанным поглубже страхом. С каким-то нездоровым упоением вспоминал, как пытали его самого, расписывая, что он думал и чувствовал, когда рвали его плоть, а инквизитор смотрел. — Вас это возбуждало? Мое обнаженное тело в железе пыточных орудий? — спросил он, словно невзначай касаясь пальцами члена инквизитора. Однако этого им показалось мало и, сомкнувшись вокруг него, отодвинув крайнюю плоть, пальцы начали мягко скользить вверх-вниз. Пленник рванулся, протестуя, но лишь причинил себе боль в вывернутых суставах. — А может, вы представляли на моем месте себя? Ласка колдуна стала жесткой, почти жестокой, срывая с губ жертвы тихие задушенные стоны. Вот только были ли это звуки боли, если тело благодарно отвечало на домогательства? Тонкие пальцы, оставляя затвердевший член неудовлетворенным, грубо сжали яички инквизитора, крутя их, чтобы сорвать с уст того крик боли. Смех мучителя отдался от низкого свода пыточной. — Хотели, чтобы они насиловали вас, жестко и бесконечно, чтобы впоследствии невозможно было свести ног? Наглотаться спермы до тошноты и быть униженным до отвращения к самому себе? — продолжал тот. Инквизитор покачал головой, отказываясь от приписанных ему желаний, чувствуя, как пылают скулы. — Тебя не насиловали, — посмел возразить он. Глаза парня превратились в холодные камни с острыми гранями: — В твоем присутствии — нет, — согласился он. — Какая жалость, не правда ли? — Нет, — продолжала отрицать жертва. — Сношаться с мужчиной — грех. Кажется, раненый неверием, колдун отвернулся, сжав руку в кулак, и на пол упало несколько капель крови. Когда же он повернулся, в глазах его мерцал недобрый огонь, а рука сжимала вложенный в ножны кинжал. Молча приблизился, чтобы, облизав набалдашник рукояти, склониться, приставив его к сжавшемуся в предчувствии анусу святого отца. Надавив, безжалостно протолкнул внутрь, насилуя упругие мышцы, пульсируя, обхватившие инородный предмет. Вдохновленный криком жертвы, колдун чуть подвытащил орудие пытки, чтобы вогнать рукоять целиком. Внутреннюю сторону бедра Ловэля защекотала капелька крови, прокладывая дорожку следующим. — А теперь почувствуй разницу, инквизитор, — прошептала зеленоглазая бестия, скинув штаны и опускаясь на его эрегированный член, сразу насаживаясь до упора. Мышцы послушно приняли в себя этот объем, мягко облегая. Выдохнув сквозь зубы, колдун приподнялся и снова опустился, неотрывно следя за реакцией инквизитора, невольно подавшегося бедрами вверх, когда он снова соскользнул. — Нравится? — голос колдуна дрожал от ненависти. — Им тоже нравилось… Больше он не произнес ни слова, уверенно двигаясь, приближая обоих к пику… Когда Ловэль пришел себя, колдун стоял над ним, раздвинув пальцами стенки ануса, выпуская сперму инквизитора, и она капала тому на грудь. — И все же вам нравилось смотреть на меня, — заметил тот. — Надо было овладеть мною при жизни, раз так хотелось. Надо осуществлять желания не откладывая, ведь никогда не знаешь, сколько отпущено тебе Господом, верно? И меня бы растянули вы, а не палачи и стража. — С тем же успехом, это мог сделать с тобой и Дьявол, — возразил инквизитор. И, достав кинжал из его тела, колдун вонзил клинок в грудь инквизитора... Очнулся Ловэль лежащим у алтаря. Над ним в тревоге склонился конопатый брат Иосиф, водя перед носом тлеющей скруткой бумаги. — Слава Господу, — выдохнул тот, — я уж было решил, что у вас сердечный приступ, брат мой. Тяжело сев, инквизитор провел по лицу рукой, смывая очередной сон, не иначе порожденный чувством его собственной вины, выросшей из сомнений, что все чаще рождались в душе. Только знал, что все бесполезно, и она останется с ним до конца дней его, как и полный ненависти взгляд зеленых глаз и летящее из пламени костра проклятие. Проклятье... Бред! Его проявление лишь результат их собственных мыслей... — Нет. Все хорошо, просто закружилась голова, — успокоил он собрата. — Я плохо сплю в последнее время... — Принести снотворное средство? — заботливо предложил собеседник. От мысли оказаться во сне с колдуном без возможности проснуться, инквизитора передернуло. — Нет, — чтобы смягчить резкость и поспешность своего ответа, скрывая проблему, он слабо улыбнулся, добавив: — Полагаю, чай с розмарином был бы в моей ситуации уместнее, — приложил он пальцы к разламывающемуся виску. Заодно проверит, так ли хороша травница, как она желает показать. Травницей обвиняемая оказалась отменной, только упрямой как... ведьма. — Господь мой, ну почему ты не дал этой женщине хоть бы толику разума? — вопросил он, подняв глаза к своду, получив очередной отказ. Травница упрямо отрицала вину, подписывая себе смертный приговор. Хорошо хоть у нее не было родных и детей, с которыми он должен был бы устроить ей встречу, в надежде сломить упрямство. Он бы просто не вынес их плача и уговоров. С другой стороны, может она пожалела бы хоть их... если не было жалости к себе и инквизитору, вынужденному прибегнуть к пыткам. Женщина гордо вскинула голову: — Зато он даровал мне доброе имя и достоинство, — позволила она заметить себе. — Да будет так. Поставив в протоколе подпись, отец Ловэль отпустил всех и приблизился к решетке: — Я не хочу вести вас через ад, — повторил он. Неожиданно, женская рука скользнула сквозь прутья, чтобы коснуться кончиками пальцев темных мешочков под синими, как утреннее небо, глазами инквизитора. — Сколько вы уже не спите? — спросила травница, словно они не находились в камере темницы, а он пришел за помощью в ее лачугу. И вздохнув, мужчина доверился ей, просто потому, что больше никому не мог рассказать о том, что с ним происходит и что лишает его разума: — Две недели. С тех пор, как казнил... колдуна. Прикрыл глаза, чтобы вновь увидеть, как пламя пожирает плоть приговоренного. Его кривящиеся от боли губы шепчут: «Будь ты проклят, инквизитор», а пронзительные изумрудные глаза, кажется, впиваются в самую душу… — Вас мучает совесть? — усомнилась травница. И правильно. Ловэль ни минуты не сомневался, что поступил верно, без колебаний исполнив свой долг. — Нет, меня мучает он. Каждую ночь… Женщина отдернул руку, точно ее ужалили, и отвела взгляд. Говорящая реакция, которая подтверждала самые страшные догадки. — Я обречен, да? — печально усмехнулся инквизитор. Травница вздохнула: — Возможно. Однако вы должны знать одну вещь. Дело даже не в вас и не в мести, вы — портал, через который колдун может вернуться в наш мир и обрести физическую сущность. Поэтому он не оставит вас в покое. — И с этим ничего нельзя поделать? — тая в душе надежду, спросил Ловэль. — Ваше спасение: не верить в него и реальность происходящего с вами. Ни на миг не забывайте, что теперь колдун существует лишь в вашем воображении. Инквизитор рассеянно кивнул, мысли его метались, попав в ловушку сомнений и страха. — Но почему так случилось? — слишком жарко воскликнул он, уже измотанный снами наяву. А если это будет продолжаться бесконечно… — Почему именно я? Травница на мгновение задумалась, потерев пальцами подбородок: — Вы ведь не смотрели ему в глаза во время казни? — строго поинтересовалась она. И сердце инквизитора куда-то ухнуло, заставляя приложить к груди ладонь. Все поняв без слов, женщина тяжко вздохнула. — Вы сами оставили ему лазейку в реальный мир. Как можно смотреть в глаза колдуну?! — недоумевала она. Инквизитор же, точно вдруг проснувшись, подозрительно прищурился, глядя на травницу. — А откуда у вас такие знания? — поинтересовался он. Женщина театрально закатила глаза, устало опустившись на жесткую лавку. — Вот и помогай людям... — протянула она. — Что ж, похоже, вам все-таки придется отправить меня на костер, отец Ловэль? Тот вздохнул, потерев лицо рукой: — Отдыхайте, завтра мы пойдем знакомиться с камерой пыток, — предупредил он. Разговоры, увы, закончились. — О, это наверняка будет весьма познавательно... За дверью его встретил брат Иосиф. — Что-то вы долго, брат Ловэль, — позволил он себе заметить. — Уговаривал обвиняемую раскаяться. А что, у вас есть другие версии, брат мой? — подозрительно поинтересовался он. Слова колдуна о совершенном над ним насилии не выходили из головы. И возмущали до глубины души. Колдун ли, еретик или ведьма, у них все же были права. Да и они сами служители церкви и закона, а не разбойники с большой дороги... Тот примирительно поднял руки: — Я подумал, может что-то случилось. В последнее время вы неважно выглядите, брат мой... — Да, конечно, — согласился Ловэль, устыдившись собственных мыслей, и приложил ладонь ко лбу. — Я действительно неважно себя чувствую. Пойду, прилягу до вечерни. — Может попросить к вам лекаря? — Нет, благодарю, я просто устал. Смертельно устал. Недостаток сна добивал его на физическом плане, противостояние колдуну и текущий процесс над травницей, на чьей стороне было его сердце, — выматывали последние силы душевные. Хотелось махнуть на все рукой, выпить сонной настойки и будь, что будет... — Нет. Нет, я не должен, — прошептал он сам себе, устраиваясь на ложе и прижимая к груди молитвенник. — Ты должен. Мне. Послышался до боли знакомый, насмешливый голос, и Ловэль вздрогнул, распахивая глаза. Хотел провести рукой по лицу, смывая сон, но лишь зазвенели цепи, на которых он висел, распятый между двух столбов, к которым оказались прикованы и ноги, лишая его всякой возможности двигаться и... сопротивляться нарочито не спеша приближающемуся колдуну. — Какой прекрасный вид, — заметил тот, скользнув прохладными пальцами по груди обнаженного инквизитора, задевая соски, вниз, чтобы обхватить безучастный член. — Прекрати! Колдун засмеялся: — А то что? — переместился за спину, чтобы огладить упругие ягодицы, скользнуть меж них пальцами, коснувшись сжатого колечка мышц. — Сегодня вы испытаете то, что и я впервые испытал в этой обители. — Нет! Испуганно воскликнул Ловэль, вызвав у своего мучителя очередной взрыв смеха: — У вас нет здесь права голоса, отец мой, — усмехнулся тот, надавив и вводя палец внутрь. Ловэль задохнулся, и очередные слова застряли в глотке, а потом он сам крепко стиснул зубы, терпя манипуляции колдуна, растягивающего его пальцами, и только молился в мыслях своих, чтобы его кто-нибудь разбудил или все скорее закончилось. А главное — помнить, что все это сон. Только сон. — Что притих, святой отец, понравилось? — смеясь, поинтересовался мучитель, резко вставляя три пальца, таки сорвав с губ инквизитора хриплый стон. — Будь ты проклят!.. Колдун снова засмеялся: — Ох, я слышал это столько раз, что проклят на тысячи лет вперед, ваше, наверно, и не замечу. Вынув пальцы, он приставил к раскрытому анусу более крупное орудие пытки и сильным толчком погрузил его в немедленно напрягшееся от боли тело. Пытаясь сдержать крик, Ловэль прокусил губу, но эта боль не смогла отвлечь его от безжалостных толчков, загонявших чужой член все глубже в его девственное тело. Это было невыносимо, как и ощущение рук, скользящих по его телу, изучая, пробуждая неведомые прежде реакции, тяжелого дыхания, опалявшего шею, насмешливый шепот в самое ухо... Кандалы больно врезались в запястья при малейшей попытке дернуться, и скоро инквизитор оставил их, смирившись. К ужасу своему, понимая, что начинает находить в противном богу процессе определенное удовольствие — плоть слаба... Тихо всхлипнул, когда колдун вдруг покинул его тело, оставляя неудовлетворенность, пустоту, которую требовалось заполнить. Поводил сочащейся головкой по раскрытой дырочке, дразня, заставляя невольно подаваться навстречу, выпрашивая новую порцию запретного удовольствия. И мучитель засмеялся: — Да вы просто шлюха, святой отец. — Нет... — В самом деле? Колдун ввел внутрь головку и мышцы немедленно плотно обхватили ее, бедра подались навстречу, причиняя боль рукам, насаживаясь сильнее. И тот удовлетворил тайное желание, вновь засаживая член по самые яички, так пошло шлепнувшиеся о промежность инквизитора. Рука накрыла затвердевший член. — Шлюха, — повторил колдун, начиная долбиться еще сильней и яростнее. Уже не останавливаясь и не переставая ласкать рукой, что скоро привело к неминуемому. Почти одновременно, семя колдуна заполнило анус Ловэля, и тот крепко зажмурился. — Какой сладкий грех, не правда ли, отец мой? — спросил колдун, покидая его тело, оставляя после себя подтеки спермы и приближаясь спереди, чтобы приподнять его лицо за подбородок. — Исповедуйтесь мне, отче. Вы ведь поэтому посвятили себя церкви, чтобы смирить свою плоть и не пойти путем греха? Он точно читал в его душе, выворачивал ее наизнанку, и за это хотелось его убить. Ловэлю впервые ХОТЕЛОСЬ убить. — Иди к Дьяволу! Смех колдуна еще звучал в голове, когда Ловэля разбудили, тряся за плечо, и он, открыв глаза, увидел послушника, склонившегося над ним в тревоге. — Что-то случилось? — спросил он, трудом садясь на постели. — Вы не присутствовали на вечерне, и меня послали справиться о вашем здравии. Отец Ловэль... у вас кровь. Почувствовав, как что-то щекочет подбородок, тот провел рукой, обнаруживая на пальцах кровь. Немея от ужаса, коснулся языком прокушенной губы, и сердце ухнуло вниз, разбившись, не достигнув пяток. Нет. Нет! Он не должен верить в эти проклятые сны. Это только сны! Но как же они реальны, Господи... Казалось, он все еще ощущал на себе ледяные ладони колдуна, и поясница ныла, точно он накануне весь день тяжести таскал. И... да, его подризник был забрызган собственным семенем, за что и просил Ловэль истово у Господа прощения во время повечерни. И позднее, когда все братья отправились отдыхать от трудов праведных, простояв на коленях да самого утра, не сомкнув более глаз. А утром приказал приготовить все к испытанию травницы озером. — Но брат Ловэль, к ней еще не применялись пытки. Инквизитор посмотрел на собрата, чуть прищурившись, гадая: почудилось ли ему предвкушение в голосе от недосыпания или брату во Христе действительно нравилось наблюдать людские страдания? — У травницы слабое сердце, она может не выдержать физического воздействия, а мы должны точно знать, виновна она или нет. Вы хотите оспорить мое решение? Он испытывающе посмотрел на священника и тот улыбнулся напряженными губами: — Нет. Конечно, нет, брат мой. И поспешил откланяться, дабы выполнить приказ инквизитора, который спустился в подземелье, чтобы объявить свое решение обвиняемой. Впрочем, у него еще были вопросы. Много вопросов, которые он не постеснялся задать, ведь они оба осознавали всю серьезность происходящего. Ловэль понимал, что сдает позиции, реальность, созданная колдуном, чтобы пробраться назад в их мир, уже начала прорываться из его снов. Задал он и вопрос, что отчего-то не давал ему покоя: — Как колдун сможет воскреснуть, если его тело пожрало пламя? Травница, а может, ведьма, засмеялась: — Он завладеет вашим телом, святой отец, а вы окажетесь на его месте. — А где он сейчас? Женщина приложила палец к голове: — Тут. Он никогда не оставит вас в покое... Зловеще пообещала она, и инквизитор невольно вздрогнул, хотя и допускал подобную вероятность. Пытался найти приемлемый выход, но видел только один, и тот категорически его не устраивал. — Значит, у меня нет никакого выхода, кроме... Мысль о том, чтобы совершить последний и самый страшный грех, претила ему, и как истово верующему и как человеку, который ценил и любил жизнь. Женщина пожала плечами: — Возможно, вам мог бы помочь сильный экзорцист. Инквизитор кивнул, принимая к сведению, устало провел рукой по лицу, собираясь с духом. Он должен сказать. — Я назначил на двенадцать испытание озером. Травница засмеялась, нервно, с нотками отчаяния, и он протянул сквозь прутья тонкий сверток. — Это трубочка, спрячьте получше. Обыскивать вас не станут. И не всплывайте, слышите. Не всплывайте, кем бы вы ни были. Только так вы можете сохранить свое доброе имя. Женщина недоверчиво посмотрела на него: — Почему вы это делаете? Ловэль качнул головой, у них не было времени на излияние душ, как, впрочем, и желания исповедоваться травнице. — Считайте это благодарностью за ваши советы. Кажется, еще никогда Ловэль так не волновался, ведь от того, сумеет ли он незаметно подрезать веревки, что стягивали запястья травницы, зависели их жизни. К счастью, обвиняемая все поняла и попросила исповедовать ее, в чем он, конечно, не мог отказать женщине. И они уединились. — А если я все же ведьма? — спросила та, когда дело было сделано. Инквизитор устало передернул плечами: — Если и так, то не самая плохая. Ведь я вел это дело, я присутствовал при опросах... Вы помогаете людям, как умеете, и в этом я убедился и на собственном опыте. Травница улыбнулась, стараясь не шевелить руками, чтобы путы не упали прежде времени. — Вы тоже не самый ужасный инквизитор, в отличие от многих, — вернула она комплимент. Однако пальцы Ловэля накрыли ее уста, предостерегая от дальнейших глупостей: — Не стоит заблуждаться на мой счет. Просто вам посчастливилось познакомиться лишь с моей тенью, измученной сомнениями и страхом, уставшей... — Впрочем, кое-что тяготившее его, он был в состоянии убрать из своей жизни. — Еще две недели назад, я не пожалел бы вас. Травница качнула головой, порываясь что-то возразить, но Ловэль сильнее надавил ей на губы, пресекая сию попытку: — Нам пора. Не желаете в чем-либо исповедаться, на всякий случай? Женщина покачала головой, и он вывел ее обратно к месту казни, коей, без сомнения, являлось испытание озером. Озером, из которого, на его памяти, еще никто не всплывал. И травница не всплыла, так что он со спокойной душой снял с нее посмертно обвинения в колдовстве. После чего ему оставалось сделать только одно... — Брат Ловэль, как же это?.. — казалось, новость об его отставке шокировала и огорчила брата Иосифа. Впрочем, возможно, так оно и было. Чужая душа — потемки. И он дружески сжал плечо молодого священника: — К сожалению, в силу личных причин, я больше не могу добросовестно исполнять обязанности инквизитора, а, следовательно... Тот опустил голову: — Мне будет не хватать вас, брат мой, — с чувством заверил он. — Куда вы теперь? — В один из дальних монастырей, искать покой в душе своей и молиться за души невинно загубленных. Иосиф отступил, резко поддавшись назад, невольно, а может намеренно, избавляясь от касания чужой ладони: — Это из-за нее... — выдохнул он, не скрывая переполнявших его: раздражения и... отчаяния. — Белокурая ведьма наслала на вас чары. Сбила с пути истинного... С каким наслаждением я утопил бы ее еще раз... Ловэля точно окатили ледяной водой, однако он сумел сохранить внешнее спокойствие. — Осторожнее, брат мой, — предупредил он, пытаясь охладить молодого священника. — Ваше поведение можно расценить, как ревность. Брат Иосиф вздрогнул, подняв на бывшего инквизитора испуганный взгляд, и выскочил за дверь. Слушая его стремительно удаляющиеся шаги, точно тот бежал прочь, Ловэль качнул головой, отказываясь верить в то, что нарисовал его воспаленный, измученный видениями и бессонницей разум. На следующий день, покидая обитель, он искал брата Иосифа взглядом среди провожающих, желая извиниться и попрощаться, но не нашел. И это оставило в душе неприятный осадок и мысли в голове, будто ему было мало других, более серьезных дум. Покидая пределы столицы, где оставалась прежняя жизнь, Ловэль оглянулся. Жалел ли он о своем решении? Пожалуй, нет. Пусть его вера в Господа и не покачнулась, у него появились сомнения в верности методов церкви. И он больше не мог закрывать глаза на их несовершенство. Ловэль не собирался спать, с ужасом ожидая очередное видение, в котором окажется один на один с колдуном. Колдуном, который всю последнюю неделю, пока инквизитор ожидал решения епископа, пытал его, жестоко насилуя в процессе этого, и безудержно, на грани безумия смеялся, когда, несмотря на боль и унижения, инквизитор кончал, вместо имени выдыхая очередное проклятье. "Шлюха". Каждый раз это слово больно било, отдаваясь в голове громче, чем звонкий шлепок по ягодице, покрытой синяками от чужих, жестких пальцев. Однако его кобыле был необходим отдых, и он устроил привал под раскидистым кленом у обочины тракта. — Ты не спал всю прошлую ночь, — заметил вдруг насмешливый голос колдуна, и тот нарочито не спеша вышел из-за необъятного ствола. — Пытаешься уклониться от обязанностей моей личной шлюхи? Глупо. Более того, мне придется тебя наказать, отец Ловэль. Колдун сделал пасс рукой, и за его спиной возникла четверка низших, уродливых демонов. Увидев обнаженного инквизитора, те недвусмысленно облизнулись и погладили когтистыми лапами огромные твердые члены. — Нет! — испуганно вскрикнул Ловэль, вжимаясь в ствол клена. — Отчего же, — засмеялся колдун, отходя в сторону, — по-моему, нам уже давно пора устроить оргию, вы не находите? Тем более что теперь никто не придет разбудить вас... Демоны подступились, хватая сопротивляющуюся жертву, рыча и капая слюной. — Нет, не прикасайтесь! Н... Его без труда поставили на карачки и, разжав челюсти, сунули в горло член, лишая возможности не только кричать, но и дышать. Второй толкнулся в не разработанный анус, входя, безжалостно насилуя сжавшиеся мышцы. — Полегче, — раздался справа насмешливый голос колдуна, — а то его так до утра не хватит. Протестуя против подобных перспектив, Ловэль дернулся, пытаясь соскользнуть с длинного члена, точно разрывающего тело надвое мощными толчками, казалось, доставая до самого горла, но его натянули обратно когтистыми лапами, оставляя на теле глубокие кровоточащие царапины. — Ох, какое же горячее зрелище... Жаль его не видит ваш юный воздыхатель. Ему нравится смотреть, как насилуют, мечтая очутиться на месте жертвы. Когда воскресну, обязательно навещу его, — колдун все смеялся, совсем как во время процесса. — Впрочем... Щелчок пальцев и, недоуменно озираясь, у ног колдуна материализовался обнаженный брат Иосиф. Увидев зажатого двумя монстрами отца Ловэля, кинулся было на помощь, но колдун удержал его, прижимая спиной к своей груди. — Не надо мешать отцу Ловэлю получать удовольствие, мальчик. Может, лучше получить его самому? Два дожидавшихся своей очереди демона засмеялись, подступаясь ближе, и брат Иосиф, сглотнув, испуганно замотал головой. Колдун усмехнулся: — Если тебя пугает размер, первым могу быть я. И не дожидаясь ответа, наклонил юношу вперед, удерживая за шею. Приставив к анусу член, медленно вогнал его внутрь. Брат Иосиф закричал, пытаясь вырваться, но его держали крепко. Он продолжал кричать и стонать каждый раз, как колдун двигал бедрами, и при этом, не сводя взгляда с Ловэля и демонов, буквально рвущих его на части. Бывший инквизитор тоже смотрел на него, наверное, поэтому и заметил, как взгляд юноши подернуло дымкой удовольствия, как он стал двигать бедрами навстречу, буквально сам насаживаясь на член. Услышал, как стоны из болезненных стали сладостными. Однако колдун неожиданно покинул поруганное тело, не доведя дело до конца, и брат Иосиф медленно осел наземь, чтобы подползти на четвереньках к демонам, моля овладеть им, а потом послушно сосал их члены, чтобы заслужить удовольствие. Неожиданно, демон натянул Ловэля на свой член до упора, и священник почувствовал, как его нутро наполняется горячим семенем, которое потекло по ногам, когда член покинул истерзанное тело. И почти тут же семенем наполнилось горло и рот. Он замычал, но демон продолжал давить на затылок, не позволяя отстраниться. — Глотайте, отче, а-то захлебнетесь, — посоветовал колдун и погладил по волосам. Ему и правда пришлось проглотить все до капли, чтобы обессиленно повесить голову, кашляя. Впрочем, долго переводить дух ему не позволили, сзади подошел колдун и заполнил смазанный чужой спермой задний проход своим членом, сходу беря размашистый, яростный темп. Собрал в кулак волосы, заставляя сильно прогнуться в спине и смотреть туда, где брат Иосиф добровольно скользил по длинному члену сидящего под деревом демона, приподнимаясь, почти соскальзывая, и снова полностью опускаясь на него. Вскрикивая и охая, пока его рот не заняли коротким толстым членом. На его лице читалось неописуемое наслаждение. — Видишь? И вы все такие — садисты и шлюхи, которые боятся сами себя... — сказал колдун, склоняясь к самому уху жертвы. — Он мечтал, чтобы это сделали с ним. Правда, он хотел, чтобы это были вы, отец Ловэль, но какая разница? Тем более, вы не смогли бы удовлетворить его полностью... Словно в доказательство его слов, сзади к юному священнику подошел третий демон, и теперь его натягивали сразу на два члена. — Останови это, — потребовал Ловэль, не в силах смотреть на то, что вытворяют с парнишкой демоны, и не в силах отвести взгляд. С ужасом понимая, что успел сильно возбудиться. — Нет. Нет, не так быстро, святой отец, — засмеялся колдун, и тот почувствовал, как основание члена перетянуло кольцо. — До рассвета еще далеко. До утра действительно было далеко, а демоны ненасытны и неутомимы, меняя друг друга, чтобы снова и снова таранить его зад под аккомпанемент громких стонов брата Иосифа, давно обессиленного и переходящего из лап в лапы, точно тряпичная кукла. Наконец, через листву пробился первый солнечный луч и, в последний раз спустив в него свое семя, демоны оставили инквизитора лежать на земле сломанной игрушкой, безуспешно пытавшейся свести ноги. Сквозь пелену и шум в ушах донесся голос колдуна: — Отче... — позвал он. — Моим друзьям очень понравилась маленькая шлюшка, вы же не будете против, если я подарю ее им в вечное пользование? С трудом приподнявшись на руках, Ловэль увидел в объятьях мучителя бесчувственного брата Иосифа и закричал: — Нет! — Вот и славно, — усмехнулся колдун, швырнув парнишку демонам, немедленно растворившимся в воздухе вместе с подарком. — Не люблю, когда кто-то, даже мысленно, зарится на то, что принадлежит мне. Зажмурившись, молясь за душу брата Иосифа, бывший инквизитор не заметил, как колдун оказался рядом, снова собрав в кулак его волосы, заставляя посмотреть в глаза: — Так я жду вас завтра, святой отец, — сказал он, исчезая. И тут Ловэль вспомнил про забытую деталь: — Кольцо... — бросил он уже в пустоту. — Сними кольцо. Распахнув глаза Ловэль обнаружил, что лежит под деревом, рядом с которым мирно паслась его лошадь. Рука, задравшая одежды, лежала на болезненно возбужденном члене, скользя по нему, пытаясь снять напряжение. Осознав, что делает, отдернул руку, попытался сесть, но дискомфорт даже это простое движение превратил в пытку. И оргия продолжилась, только с самим собой. Впрочем, много времени, чтобы привести себя к финалу, Ловэлю не потребовалось, и он выплеснул семя в собственную ладонь. Губы приоткрылись, выпуская вместе со стоном наслаждения чужой голос: — Шлюха. На священника точно опрокинули кувшин ледяной воды. Он зажал рот рукой, не сразу понимая, откуда на языке знакомый, тошнотворный привкус... — Вы не удержите его. Вздрогнув, Ловэль поднял взгляд на травницу, качающую головой в нескольких шагах от него, и быстро стер подолом вязкую жидкость, уничтожая позорные следы. — Надеюсь, вы не были тут все это время? — чтобы не отвечать на констатацию факта, кроющуюся в словах женщины, спросил он. — Пойдемте со мной. Вам сейчас нельзя оставаться одному, — так же проигнорировала вопрос травница, поманив его рукой. Прежде чем свернуть на едва заметную тропу, которой уходила, не оглядываясь, женщина, Ловэль оглянулся на проделанный путь. Он должен вернуться и убедиться, что все было только сном, и с братом Иосифом все в порядке. Но сперва, он поговорит с той, что единственная могла ему помочь. — Куда мы идем? — спросил он травницу, когда солнце уже высоко поднялось по небосклону. — Уже пришли, — с улыбкой оглянулась та через плечо и кивнула на крохотную лачугу, потрепанную временем, но еще достаточно крепкую. — Прежде, тут жил старый отшельник. Теперь, после воскрешения, здесь живу я. Женщина гостеприимно распахнула дверь, приглашая войти, и Ловэль, привязав кобылу, шагнул под низкий свод темной комнаты. Опустился на неказистый стул. — Не стоит взваливать на себя чужое право выбора и ответственность за него, — посоветовала женщина, наконец, перестав суетиться по маленькому своему хозяйству и присаживаясь напротив. — Я ведь предупреждала вас, чтобы вы не верили в реальность того, что происходит во сне. Мужчина сокрушенно покачал головой, склонив ее в жесте вины и усталости: — Я и не верю. До тех пор, пока он не выбивает почву у меня из-под ног. — Знаю, он выискивает ваши слабые места, как брешь в крепостной стене, и бьет в них тараном, а вы... Вы слишком уязвимы, ибо привыкли прятать эти слабости, укрытый рясой, вы разучились противостоять нападению извне. Подумайте, какая еще рана спрятана в глубине вашего разума, брешь, куда колдун еще не бил. Что-то, что до сих пор причиняет боль и гложет, рана, которая так и не зажила. И будьте готовы отразить сей удар. — Как? Он же видит меня насквозь... Травница рассмеялась: — Разумеется, ведь он обитает в вашей голове. В некотором роде, это сейчас ваше второе "я", темное и злое. Он знает все, что знаете вы, питается вашими страхами и сомнениями, обидами и печалями. Вы должны победить их и тогда вы будете контролировать сны, а не он. Ловэль горько усмехнулся. Легко сказать... Ведь некоторые вещи он носил в себе половину жизни, а времени на борьбу оставалось все меньше. Травница заметила, что скоро он может стать опасен для окружающих, предложив остаться у нее, пока они не решат проблему, и Ловэль согласился, боясь повторения прошлого сна. А в свете последних событий появился риск, что его признают одержимым, и он вернется в родную обитель, только уже в совсем ином качестве, и не желал себе подобной доли. Да и никому не желал... Прислушиваясь к тому, как хозяйка готовит чай, он снял дорожный плащ и откинулся на спинку стула. Ему казалось, он знает, куда придется очередной удар колдуна и готовился к этому морально, пытаясь победить застаревшие чувства, как советовала травница. Вот только его не оставляла мысль, что, зная об этом, колдун ударит в другую болевую точку, которых хватало... Почувствовав, как невольно начинают закрываться глаза, резко выпрямился. Нет, он еще не готов. Вот только глаза упрямо закрывались. Сколько он уже нормально не спал, месяц? Однажды его тело просто не выдержит... Травница поставила перед ним кружку, и в носу защекотал терпкий аромат. Втянув его ноздрями, чувствуя, как сонливость отступает, Ловэль посмотрел на женщину: — Что это? Та обворожительно улыбнулась, делая глоток из своей чашки, где плескался обычный чай: — Я добавила в напиток травку, она поможет вам... взбодриться. Ловэль улыбнулся: — Как раз то, что нужно, — заметил он, делая несколько осторожных глотков, чтобы не обжечься. Отметив, что на вкус напиток не менее хорош, чем его запах. — Я смогу продержаться на нем хотя бы несколько дней? Женщина кивнула: — И даже больше. Ее слова согрели душу, как чай согрел тело. Допив его до конца, священник потер лицо, пока не подействовала травка, пытаясь справиться со сном привычными способами... От бревенчатых стен отдался знакомый смех: — Вы сегодня рано, отец Ловэль... Соскучились? Или ваше тело, наконец, готово сдаться мне на милость? Колдун стоял в проеме распахнутой двери, подпирая плечом косяк. Как всегда, ядовито насмешливо кривя красивые тонкие губы. Он словно к чему-то прислушался, и усмешка сменилась задорной улыбкой: — Ах нет, вы собрались сражаться, отче? Как интересно, — заметил он, щелкнув пальцами, и мир вокруг них преобразился по его велению. Больше не было лачуги отшельника, они стояли друг против друга посередине просторного зала с высокими потолками. В арочные окна лился яркий солнечный свет, освещая каждый его уголок, и священник судорожно вздохнул, узнавая родовой замок, в котором родился и вырос. — Сколько лет вы не были тут, отец Ловэль? — поинтересовался он, неспешно пересекая зал. — Десять лет? Пятнадцать? — Семнадцать. Ловэль уже понял, какое его слабое место выбрал колдун на сей раз, и сердце заколотилось быстрее. — Верно. Потому что были обижены, так обижены, что даже не прибыли на похороны отца. — Я помолился за его душу, — точно оправдываясь, выдохнул Ловэль. Как бы там ни было, но потом он не раз пожалел, что не смог переступить через старые обиды. Колдун рассмеялся: — Месть достойная священника. Ловэль усмехнулся: — Отец хотел видеть меня священником — я выполнил его волю, — ногти впились в кожу ладони, отрезвляя, и он перевел дыхание, совершая несколько шагов по зале. Столько воспоминаний... даже голова закружилась. Обернулся к противнику. — Я знаю, что ты скажешь, колдун. Только я переболел давно. Я уже не тот мальчишка, каким был тогда, и с высоты прожитых лет понимаю — это был мой выбор. Мне не хватило духа пойти против отца, моя уязвленная гордость толкнула меня на постриг, и только себя я должен ненавидеть. Кроме того, отец был прав, отдав титул наследника моему брату. Род должен продолжаться, а я вряд ли подарил бы ему внуков... И губы колдуна перестали кривиться в улыбке превосходства. Впрочем, ненадолго: — А вы схватываете на лету, святой отец, — дождался Ловэль комплимента, который впервые прозвучал без издевки, а потом зеленые глаза сверкнули острыми гранями. — Только это вас не спасет. Пусть я не смогу обрести физическую форму, но навсегда останусь в вашей голове, терзая по ночам. Через ваши знания и мысли, я стану искать и приводить в наши сны все новые души и развращать их, обращая в грешников. И вы будете бежать по миру, отче, нигде не находя постоянного пристанища, неся в себе зло, не отравившее вас, но оттого не менее ядовитое. Колдун все говорил, расписывая будущее, от которого в душе поднималась ярость, а в глазах темнело. Или свет мерк в созданной им реальности? — Замолчи! — выкрикнул Ловэль, хватая со стены меч и вынуждая колдуна отскочить, срочно создавая ему пару. Удивительно, но и спустя столько лет, руки помнили рукоять и приемы, когда-то освоенные и заученные. Тело помнило, когда наступать, когда уклоняться или выходить из схватки, чтобы изменить ее ход. — Не бывать этому! Не бывать! Впрочем, следовало отдать должное, колдун был хорош, так хорош, что казалось, будто он дерется в пол силы, делая противнику поблажку. А может, так оно и обстояло, Ловэлю некогда было анализировать, уследить бы за вражеским клинком... Пол замка снова дрогнул, только теперь бывший инквизитор был уверен, что ему не показалось это в круговерти схватки. Колдун не удержал равновесия и упал, меч выпал из его руки и покатился по наклонной. Воспользовавшись счастливым стечением обстоятельств, Ловэль приставил острие клинка к его горлу. И колдун вновь... засмеялся, точно смерть ничуть не пугала его. — Ну, что же вы, отче? — напротив подначивал он. — Вы же хотите этого. Избавиться от меня раз и навсегда. Убить, выплеснув все то, что копились в вашей душе все это время. От слов колдуна что-то сладко сосало под ложечкой, ладони вспотели, и клинок буквально рвался вперед. Всего одно движение, одно усилие и этот ненавистный смех замолкнет навсегда, но Ловэль отчего-то медлил, не сразу понимая, что останавливает его. Он ведь не палач, чтобы собственноручно карать, а если и делать это, то с холодной головой, как служитель закона, а не... убийца! Меч, звеня, полетел следом за собратом. Колдун переменился в лице и неожиданно схватил священника, меняясь с ним местами. Навис, зло усмехаясь: — Ничего, у нас теперь много времени, отче, и однажды вы сдадитесь, — заверил он. — А пока... Он жестко смял в варварском поцелуе губы Ловэля, попытавшиеся было узнать, что вдруг изменилось. Руки его уже шарили по простертому на длинном обеденном столе телу, избавляя от одежды, чтобы колдун мог овладеть им прямо там же, грубо и безжалостно, намеренно причиняя боль. Все равно никто не мог услышать жертву, снова на радость ему испытавшую оргазм. Тихо застонав, Ловэль попробовал отодвинуться, высвобождаясь из объятий задремавшего, казалось, колдуна. Сел, озираясь по сторонам. Почему он все еще здесь? — Еще не поняли? — прозвучал в тишине все такой же насмешливый, но непривычно тихий голос. — Белобрысая ведьма! Она заточила нас тут. Обоих. Не верит она в вас, отец Ловэль. Ох, не верит... Смех колдуна, морозом скользнувший по позвоночнику, отдался от сводов пустого родового гнезда, неся с собой обреченность и страх... Склонившись над мужчиной, уснувшим за столом летаргическим сном, травница скользнула ладонью по коротким, чуть вьющимся волосам и накинула на его плечи плащ с меховой оторочкой. — Я постараюсь найти для вас экзорциста, святой отец. Вот только вы их порядком извели...