Память

Сейчас, когда все уже позади, а впереди маячит только новое, совсем другое будущее, ему кажется, что это началось еще на Иден Прайм — когда геты вызывали не понимание, не сожаление и не симпатию, а лишь въедливую, позорную, гадкую жалость и ярость, простую и понятную каждому солдату; когда Кайден и Джон совсем не представляли, что их может ожидать; когда даже не думали о том, что это может быть началом конца. Кайден знал, как иногда бывает сложно сдержаться и не переступить черту, а переступив ее, не пожалеть об этом. И оттого он вспоминал. Вспоминал слишком часто, чтобы понимать хоть что-то: не о смерти и убийстве преподавателя-турианца, а о порушенных отношениях, страхе и разбитом сердце подростка. Ему казалось, что он все принял и пережил уже давно. Но стоило разозлиться, как перед глазами вставало все то же пластинчатое лицо и испуганная Райна — девочка, которая могла бы быть его, могла бы быть с ним, но испугалась. И это злило его, коробило, рвало на части еще сильнее. И еще тогда, на Иден Прайм, он заметил такой же сумасшедший взгляд — свой собственный, но отраженный в лице другого человека. Шепард знал, что такое ненависть, и умел упиваться ею. Наверное, потому Кайден и рассказал ему после, что произошло на «Нулевом Скачке»: верил сначала, что его поймут, а чуть позже надеялся на благоразумность своего капитана и проницательность. Это обычные солдаты могут бросаться в бой и погибать по собственной глупости, на офицерах же лежит груз ответственности за свой отряд. Им нужно заражать волей к победе остальных, а не стремиться умереть самим, первыми или единственными. Джон разносил головы гетам и нелестно ругался в передатчик, если шальная пуля задевала его щит или перегревалось оружие; один раз упомянул, что ему теперь, когда он увидел «этих» своими глазами, не нужен никакой красный песок, потому что кошмары будут преследовать его и так — Аленко промолчал, а Эшли, потерявшая весь взвод и присоединившаяся к ним, все же отпустила нелестное замечание по поводу их капитана, скрывая за ехидством собственное восхищение. Несмотря на то, что Джон изо всех сил, кажется, старался заставить всех окружающих себя недолюбливать, Кайден проникся к нему симпатией — как к командиру и как к человеку, за которым многие пойдут в самое пекло. А потом Шепард загородил его собой от протеанского маяка. И это стало началом. Лишь после Кайдену показалось, что Джон ненавидит человечество и хочет свести каждого его представителя в могилу — словами, делами, биотикой или пулями. Капитан грубил Уильямс, хотя на это не было никаких оснований, отчитывал при любой возможности Прессли, как-то раз сорвался даже на спокойного Адамса, а от Чаквас не сбегал, только если она предлагала ему выпивку, а не уколы панацелина и нудные нотации о здоровье. К Андерсону он обращался холодно и подчеркивал субординацию. Пожалуй, единственным, на ком Шепард не срывал свою злость, был Джокер, но пилот, видимо, и сам в душе презирал всех людей, маскируя это шутками и восхвалениями собственной персоны. А к Кайдену Шепард вообще не приходил. Это задевало. Раздражало. Даже обижало. Пока Кайден не заметил, как Джон провожает его взглядом — долго и пристально, будто желая вытянуть из него, как минимум, душу. Капитан не отвернулся, когда понял, что его разоблачили, а ближе к вечеру все-таки заявился. То, что плескалось в его глазах, Аленко тогда назвал холодной яростью — обращенной внутрь себя, а не на кого-то определенного, но пожирающей и самого Шепарда, и тех, кто рядом, в равной мере. Тогда Кайден рассказал ему, как обучали первое поколение биотиков на станции «Гагарин», надеясь на понимание и поддержку. Шепард в ответ лишь хмыкнул и удалился. И только увереннее зашагал по дороге разрушения и уничтожения. Первой в огне сгорела Эшли. Шепард не был сломлен — каждый раз, когда судьба расставляла ему препятствия, он что-то решал для себя. Молча, обдумывая, взвешивая, ни с кем не делясь. А Кайдену Джон почему-то сказал, когда они вдвоем высаживались на Цитадели: «Больше никто не умрет». Уильямс была простым солдатом, которому капитан изредка грубил. Но она была его солдатом, и, пожалуй, именно поэтому ее смерть Шепард себе не прощал. Ему память помогала идти вперед, вся боль в нем собиралась в комок и тащила его к цели, несмотря ни на что. Аленко, наоборот, останавливался, и потому отбрасывал воспоминания назад, старался забыть — и каждый раз убеждался, что прошлое если идет не впереди него, то уж точно маячит за плечом. Да, о нем можно не думать, можно заставлять себя не думать, но от этого оно никуда не исчезнет. Только вот Эш умерла, потому что ему, Кайдену, повезло. Это было трудно — невозможно — простить себе. Если бы погиб он... Если бы Шепард сделал другой выбор... Если бы все сложилось иначе... Если бы всего этого не произошло... Наверное, его бы поглотило чувство вины, если бы не их с Джоном общая, но ненастоящая для всех остальных война. В перестрелках не оставалось времени на размышления, потому что рядом с Джоном каждому приходилось выживать. Их командир бросался в бой, а его отряд оставался позади. В то время в это совсем не верилось, но, похоже, на самом деле Шепард стремился умереть, а не победить: его точила изнутри холодная ярость, злость на самого себя. Саморазрушение. Кайден это понял, когда ему почти удалось расстаться с жизнью на Цитадели. Но из-под обломков, вопреки здравому смыслу, вызволили почти здорового человека. И тогда Кайден почувствовал... Но не сказал, хотя был уверен: Шепард тоже что-то понял — слишком холодными были его глаза, безрадостными, знающими. Кайден так и не смог отважиться поговорить с ним, откладывая каждый раз свои признания и наверняка ненужные слова на следующий день. Только через пару месяцев убегать стало не от кого: Джон погиб в холодном космосе вместе с «Нормандией», и от него не осталось даже пресловутой могилы, на которую Кайден пришел бы. Может, он бы даже принес какой-нибудь потрепанный — или не очень — букетик (белых лилий, маргариток, тюльпанов или каких-нибудь инопланетных цветов) и выглядел бы до боли глупо. Как скорбящий любовник, например. Или как неудавшийся скорбящий любовник, если быть более точным. За два года, пока Кайден пытался грустно отшучиваться и не отчаиваться, эта мысль стала казаться ему обычной и... успокаивающей. В слове «неудавшийся» оказались свои плюсы (множество плюсов на самом деле — если уметь считать): памяти о Шепарде почти не было, только обрывки из их общих перестрелок и скудных разговоров на фрегате. Его ничего не мучило и не терзало. По крайней мере, с какого-то момента так стало проще думать. А потом все превратилось в кошмар. И это было уже предзнаменованием конца. Потому что люди восстают из мертвых, только когда весь мир начинает катиться в адское пекло. За несколько минут на Горизонте Кайден высказал Джону все, что не говорил с момента их знакомства — чуть больше, чем нужно, и чуть меньше, чем мог бы. Это была их первая встреча после его чудесного воскрешения «Цербером», и Шепард (живой, совершенно живой!) наверняка рассчитывал на более теплый разговор (пусть подобное и не в его характере): это читалось в его глазах, где — всего на мгновение, не больше — промелькнуло что-то кроме привычной ярости. Но удивление пришло позже. Может, когда челнок бравого коммандера исчез в небесах; может, уже на одном из кораблей Альянса, когда Кайден пытался написать пару строк с извинениями, хотя, скорее, хотел отвлечься от того, что случилось. В конце концов, вышло довольно жалко и расплывчато («в твоем стиле, мог бы даже не подписываться», — сказал после Джон). Следующие несколько месяцев были тяжелыми: нападения коллекционеров продолжались, а они — солдаты, военные, те, кто должен защищать людей, — не могли ничего сделать. Командование выжидало, не верило, не хотело верить — каждый выбирал то, что устраивало его больше. Кайдену же любое оправдание казалось глупым и надуманным. А потом Шепард победил — как в детских сказках, разнес их дом, выжег дотла и вернулся. Снова живой. Снова яростный. Всем казалось, что снова непобедимый. Когда напали Жнецы, Джону вернули все, что успели отобрать: звание, команду, «Нормандию». Смысл. Вернулся и Кайден, недоверчивый, нервный и сдерживающий себя. И, как раньше, пропал. Ему хотелось прикасаться к Джону. Ему требовалось быть рядом. Он боялся быть отвергнутым. Ему снился Шепард — человек с грустным лицом, ледяными глазами, но с горящим взглядом. Он говорил: «Борись!» И что Кайден мог сделать? Он боролся — за жизнь, за будущее, за Землю. За себя. За него. Шепард изменился. Он не перестал быть собой: все так же шел к цели именно ради нее, а не пути к ней. Но Джон научился доверять Кайдену — не как солдату или бойцу, который прикроет спину в бою, но как человеку. И с каждым днем Кайден все отчетливее понимал: Джон хочет быть с ним. Все слова, что он копил в себе больше двух лет, вырвались наружу внезапно: когда Кайден разговаривал с Шепардом в кафе, ему хотелось сбежать. А в ночь перед тем, как все... все должно было закончиться, его будто бы прорвало. Джон был воплощением ярости, и многие не верили в то, что этот человек может любить. «Он — порождение начавшейся войны», — говорили наперебой журналисты. Сейчас, когда все уже позади, а впереди маячит только новое, совсем другое будущее, Кайдену остается только помнить. До войны все называли Шепарда олицетворением гнева. Впрочем, они недалеко уходили от правды. После победы Джон стал символом невозможного: невозможной воли, невозможного упорства, невозможной силы. Невозможной любви. Кайдену кажется, что по-другому быть не может. Более того — никогда и не было иначе. Ему горько от того, что Шепард больше не вернется — его не восстановит «Цербер» или одаренная Миранда Лоусон, не соберут по частям врачи и ученые Альянса. Это правильно — до боли где-то внутри. И Кайден впервые в жизни не прячет воспоминания. Он хочет помнить. И хочет жить — дальше, а не на месте, потому что Джон бы жил. Просто бы жил.