Куда ведёт бесконечное путешествие?

      Следующий объект рассмотрения — Киан Алване. Человек железного характера и железных же убеждений… правильнее сказать, заблуждений.       Будучи Апостолом, он является не лицом веры (как азадийские императрицы или представительницы жреческого сословия), но той рукой, которая призвана стиснуть мир в кулаке и переделать его согласно установленным догмам. У него не было шанса или права на сомнение, и потому со временем пришла обманчиво успокоительная мысль: сомневаться нельзя, потому что так правильно. То, что он принимает за свои рассуждения, на деле лишь чужие слова, вбитые ему в голову, въевшиеся в кровь и плоть. Это яд, парализующий душу. Тот, кто полагает, что получил ответы, утрачивает стремление к поиску.       Но ответ невозможен, потому что смысл в пути, а не в его конечной точке. Мёртв не тот, чьё сердце перестало биться, а тот, кто перестал идти.       Именно поэтому, с точки зрения душевного состояния, Киан — мертвец. И его поиски предводителя повстанцев, не желающего укладываться в созданную для азади картину мира, становятся его дорогой. Дорогой, ведущей к пробуждению.       Он не свободен от прежних убеждений, от уверенности, что может научить и показать правильную дорогу: Киан воспринимает окружающих без злости, скорее, как неразумных детей, которых следовало бы направить в верном направлении. Тех же, кто учиться не желает, требуется наказать, и это снова воспринимается нормальным и привычным. Апостол — палач для безнадёжных, их единственный способ искупления. Жрицы — милосердные учителя.       А затем, наблюдая то, что происходит в Меркурии, своими глазами, он вдруг впервые задаётся вопросом: а почему «дети» не желают учиться? Не зная, что это та, кого он ищет, Киан сталкивается с Эйприл Райан. «Не дай Скорпиону ужалить тебя», — говорили ему Шесть. Но именно «укус» Скорпиона оказывается целебным: пока Киан продолжает стремиться к той цели, к которой его направляли, но уже не может не думать, не осмыслять.       Именно поэтому, приходя впоследствии к лагерю повстанцев, он уже не уверен в своей миссии. Вот за его спиной стоят те, кто вроде бы с ним на одной стороне, но уже готовы лишь за сомнение судить, как за измену, ему предлагают компромисс: умереть, как того достоин Апостол, а не предатель, в обмен на всего ещё одну смерть — смерть Эйприл.       И душа, наконец, пробуждается. Здесь заметен довольно интересный нюанс: несмотря на то, что технически мы в этой ситуации можем сделать выбор за Киана (существует вероятность, что он соглашается убить Эйприл), удар в любом случае наносит не он. Даже по привычке кинувшись выполнять приказ, он останавливается и говорит, что не сможет этого сделать.       Потому что Киан Алване должен проснуться.       Есть интересная тенденция в последнее время — любые взаимоотношения объяснять любовью. Так и в случае Киана и Эйприл (до выхода третьей части, а иногда и после) многие предполагали, что дело в неких вспыхнувших чувствах. Да что там, когда я была помладше, мне самой казалось, что они были бы прекрасной парой.       Но сейчас я понимаю, что это обесценило бы роль Эйприл как проводника. Привело бы к мысли, что, возможно, будь она мужчиной, Киан бы даже не заметил, что его настойчиво пытаются разбудить и привести в чувство. То есть, осталась бы незамеченной главная проблема. Апостолу требовалось пробудиться, но не ради чего-то или кого-то, а ради самого себя.       И именно по этой причине Киана Алване «сделали» геем, которого, вот ужас, даже целительные поцелуйчики Анны не сделали гетеросексуалом. А ещё затем, чтобы он не выглядел полнейшей мразью. Вы сами вдумайтесь в ситуацию: вот есть он и Эйприл, и развитие их отношений, кажется, идёт к влюблённости, но вдруг Эйприл умирает у него на глазах. И меньше, чем через полгода, он уже стремится в объятия мимо пробегавшей Анны, Наʼанэ или милой долмари женского рода (кто сказал, что в этой истории Лихо обязательно был бы мужчиной? Говорите, тогда у него кратковременной связи с Эйприл в биографии не могло бы быть? Мы точно о «Бесконечном путешествии» говорим?). Женщина, которая сумела Киана «разбудить», резко становится ненужным, отжитым элементом: она ведь умерла, а жизнь как-то устраивать надо. Так что, возможно, его ориентация — лучшее, что могло в романтически-личном плане случиться с персонажем (и это отнюдь не из-за моей любви к слэшу сказано).       А зачем вообще нужна какая-то влюблённость? Можно и без неё, конечно. Но именно вариант, в котором Киан в большей степени взаимодействует с Лихо, наиболее ярко раскрывает новый путь, путь поиска. В начале мы видим Киана полностью сломленным, готовым принять смерть и освободиться. Но ему не дают погибнуть, видя в нём ключ к планам азади, того, кто может и должен помочь Сопротивлению.       И здесь он, снова оказавшийся ведомым, пересекается с Лихо. С тем, у кого есть все причины его ненавидеть, и кто клянётся убить его, как только Киан исполнит своё предназначение. Впоследствии мы наблюдаем процесс сближения этих двоих, строящийся на понимании банальной мысли: они очень похожи. Оба в какой-то миг оказались озлобленными и сломленными; оба стали изгоями; обоим уже нечего терять, и оба готовы убить во имя того, во что верят. Ярко показано их сходство (помимо сказанного в одном из вариантов прохождения напрямую) в малозначительной, вроде бы, детали. В какой-то момент Лихо, Киан и Эну, пробираясь по улицам Меркурии, едва не ловят собой стрелу. Киан может перехватить стрелу; и тогда слышится очень забавный диалог Лихо и Эну, звучащий примерно следующим образом: Эну: Вау, это было здорово, ну то, как ты стрелу схватил! Лихо, ты видел, видел? Лихо: Я мог бы сделать то же самое. Эну: Мог бы! Но сделал-то он.       А ещё их сходство — в том, что оба по-своему любили Эйприл. Лихо, в отличие от Киана, не только в уважительно-дружеском смысле. Однако Лихо и сам признаётся, что не сумел бы прожить с ней жизнь, как бы она ни была ему близка. Он не был тем, что она пыталась отыскать; он был не тем фрагментом души, который подошёл бы Эйприл.       Лихо — та «первобытная», мифологическая часть души, которую в слепой вере почти утратил Киан. Лихо относится к разряду непознанного не только потому, что технически является не человеком, а магическим существом: у него есть заметный мифологический прообраз. Кстати говоря, внезапно славянский. Лихо Одноглазое, воплощение горькой доли, несчастливой судьбы (именно поэтому, вопреки более благозвучной транскрипции «Лико», я упрямо продолжаю видеть букву «х»). Здесь же находится косвенное указание на слабость Киана, на его стремление найти провожатого (Лихо, согласно поверьям, привязывается к тому человеку, который сам не может противостоять возникшим трудностям, к тому, кто душевно ослабел). Лихо становится напоминанием о том, что Киан в какой-то миг добровольно выбрал смерть. Откуда такой персонаж мог взяться в норвежской игре? Оттуда же, откуда отсылки к ритуалу инициации (хижина-змей, поглощающая Зои) и Баба Яга как воплощение отжившей хтонической древности.       Лихо остаётся рядом, но постепенно мысль, что когда-нибудь придётся пасть от его руки, становится для Киана чем-то безмерно далёким. Когда всё заканчивается, он говорит, что не станет сражаться с Лихо, что бы тот ни решил. И тогда Лихо, образно выражаясь, «возвращает» ему жизнь, которую Киан задолжал. Впервые Киан освобождается от тех, кто вёл его (сперва воля Шести, затем — новый лидер Сопротивления, носящая недвусмысленное имя Пастырь. Кстати, характерно, что Лихо и Пастырь — персонажи, образно «владеющие» жизнью Киана — взаимозаменяемы: это сделано для того, чтобы Киан не получил своё освобождение раньше, чем будет готов). Впервые его жизнь — в его собственных руках.       В чём же суть путешествия Киана? В том, что из овцы, ведомой на заклание, он становится человеком, который не нуждается в наставнике или поводыре. Именно поэтому его путешествие завершается его становлением как короля своей страны.       Потому что теперь его черёд вести других.