А мир нас убивал

До чего же нелепая пара! Артюр Рембо. Одно лето в аду Случается всякое, уж поверьте. Вставали мы в половине шестого — собирать кукурузу, а время было военное, бомбили часто, и от каждой бомбежки тряслась земля. Представьте, дергаешь ты эти сраные початки, пытаешься быть прилежным работником, а вокруг тебя охрана с винтовками, от работы не отлынешь — у негров с порядками строго — а в горле стоит ком и хочется блевать. Радость одна — покурить в перерыве гашиш. На это, спасибо местному генералу, смотрят сквозь пальцы. И что значит наша работа, никто не знал. Мы устали, нам было наплевать; а урожай всегда увозили в срок. Дом — он за тысячи миль отсюда. Мы в чужой стране, проливаем пот на красную землю, и нам глубоко плевать. Чувство такое, словно тебя кинули в бездонную яму, а ты летишь, летишь и летишь. Работали за еду, крышу над головой, мизерное жалование и ещё то, что удавалось спереть. Этот мир был неправильным, даже солнце действовало иначе, чем в цивилизованном мире. Оно покрыто тонким слоем бардовой краски, и лучи сквозь него пробивались неправильные. Народ постоянно болеет, ходит мрачнее тучи и молит Бога об искуплении грехов. В лазарете никто не задерживался надолго. Кормили там холодной рыбой. На вкус — как резина. А ты сидишь на своей койке, запихиваешь в себя жрачку, а дородные чернокожие медсестры называют тебя беложопым выродком. Там было плохо, и никто не хотел болеть. Лучше смерть, чем такая жизнь. Но разве это жизнь? Каждый из нас от чего-то сбежал — от жены, от долгов, от детей, от вранья, от того, что не смог совладать с жизнью. Мир не совершенен. А люди — это раковая опухоль. Нам всем конец. — Кончай пялиться в небо и работай, ублюдок, — сказал охранник. Я оглянулся. Негр смотрел на меня без всякого выражения. На его лицо блестели крупные капли пота. Грязная рубашка плотно прилегала к тощему телу. Глаза были пусты, словно маленькие черные дыры. — Работай, сучий потрох, — повторил охранник. — Да, босс, — сказал я. Он пошел дальше. От скуки охранники любили придумывать хоть что-нибудь, только бы не сойти с ума окончательно. Игры, которые играют в людей. Нам было плевать. Мы делали свою работу, возвращались в казарму, отдыхали, шли в бар и напивались до поздней ночи. Брюс был здоровенным парнем, огромные руки, маленькая голова, и злости в нём было столько же, сколько в тех охранниках. Он носил громадный охотничий нож на правом бедре и мог убить человека голыми руками. Охранники его боялись. А я так и не понял, зачем он носил с собой нож. — Послушай, Брюс, — сказал я, — почему ты не убьешь их всех? Я уже устал от этих мудаков. — Не хочу нарушать баланс, — ответил мне Брюс и присосался к пиву. Я заказал виски. — Вам бы только пиздеть, — сказал Гарри. Гарри работал в страховой фирме в Миннесоте, но что-то у него пошло не так, и он сбежал сюда, к нам. Глотает кукурузную пыль, пьет виски и вставляет неуместные замечания. — Ещё одно слово — и твоё очко превратится в чехол для моего ножа, — сказал Брюс. Мы вышли на улицу. Там было холодно. Бродили люди с ружьями и шлюхи в коротких шортиках. Воздух был пропитан духом обреченности. Громыхали бомбы. Война была гибкой пулей. Обычный день. Мы напиваемся в баре. Взяли дешевого виски и смотрели на несчастных негров. Свет отключили, и кто-то зажег свечи. Негры валялись на полу. Пьяные и пришибленные. У них нет надежды на завтра. Маленькая собачонка грызла свиное ухо. У псины не было половины зубов. Охуенная страна. Охуенная маленькая собачонка. А потом появилась она. Белая девушка лет 25-26, европейского происхождения, подошла к стойке и села рядом со мной. Глаза у неё были, как сиреневые облака. Если вы можете себе представить сиреневые облака. Вдоль левой щеки у неё бежал уродливый шрам. На правой руке — глубокие царапины, как от опасной бритвы. В драке себя защищала? Но шрамы скорее подчеркивали, чем уродовали, её красоту. Маленькие груди, короткие темные волосы, крепкие бедра, хорошие ноги и бесконечная усталость во взгляде. Она была цветком света в мире тьмы. А мир нас убивал. Мы всё сидели и смотрели на её шрамы, на её ноги, на её груди. В баре было много свободных мест, но она просто взяла и подсела ко мне. Красавцем я не был. Усталый мужик, который бежит от мира — вот, кто я такой. Может, потому она и подсела. Загорелое лицо блестело, а кожа казалась отлитой из бронзы. Я не поэт. Но у неё было красивое лицо. И ноги. Ну и жизнь. Собачка доела ухо и уютно устроилась в дальнем углу бара. Я сидел и думал об этой псине, о Брюсе и Гарри. Они ни разу не рассказывали, что привело их сюда. Да и я не рассказывал. А смысл всего этого? Мы просто кучка неудачников, дураков, проживал, затаились, не желаем видеть мир, и то дерьмо, что летает вокруг. Боимся смерти, потому и не убиваем себя. Тут нам и место. На улице грохнулась бомба. Свеча выпала из кружки, Брюс вернул её на место, а я спросил у девушки: — Выпьешь? — Конечно. Я купил ей виски. Она выпила, достала сигарету, закурила. — Как ты считаешь, я красивая? — спросила она. — Да. Но внешность не главное. — А все считают иначе. — Твои друзья вряд ли отдают тебе должное. Она кивнула. Прозвучал очередной взрыв. Бар содрогнулся. Я заказал два виски. — Хочешь меня трахнуть? — спросила она. — Ты шутишь? — Нет. Я серьезно спрашиваю. — Хочу. — Так мало тепла в этом мире. — Понимаю. Но почему я? — Твоё лицо меня заворожило. — Спасибо. Мы выпили ещё. Шахты — это не весело. Ставишь запал, поджигаешь фитиль. У тебя две с половиной минуты, чтобы сбежать как можно дальше. Не все успевают. После взрыва работаешь лопатой и повторяешь процесс. Иногда находишь руку или ногу. Не весело. Платят хорошо. Я боялся работать в шахте. Лучше быть бедным сборщиком кукурузы. Две с половиной минуты. — Мне больно, когда люди страдают, — сказала она. — Не грусти. В этом не шибко много смысла. Она поцеловала меня. Губы были теплыми и мягкими. Она ухмылялась. Её сиреневые глаза светились добротой. Она гладила мои волосы. Мило. Возможно, кто-нибудь сможет подарить ей счастье, или погубить навсегда. Я надеялся, что этим человеком окажусь не я. Во мне слишком много трусости. — Идем. Девушка взяла меня за руку. Мы пошли наверх. Она жила в этом баре. Маленькая комнатка. Большие окна, много света. Стол, стул, шкаф, радио, кровать. Славно. Сели на кровать. Девушка зажгла сигарету и передала мне. Я затянулся, вернул ей. Посмотрел в эти добрые глаза. Девушка выглядела восхитительно. В Америке меня никто не ждал. Я был изгоем. Меня пытались убить, унизить, обокрасть. Изжить. Меня никто не любил. А теперь я встретил эту девушку. Глаза блестят. Губы раскрыты. Черные волосы сияют. Девушка разделась. Своё тело она показала спокойно — мол, хорошее же. Помогла мне скинуть одежду, легла рядом. — Давай, любовничек. Она целовалась нежно, с каким-то трепетом. Я ласкал её тело. Запустил пальцы в густые волосы. Она взяла мой член и направила в себя. Там было горячо и тесно. Я начал, хотел продержаться долго, доставить ей удовольствие. Её сиреневые глаза смотрели в мои. — Кто ты? — спросил я. — Какая разница? — прошептала она. Я продержался долго. Это трудно будет забыть. Единение душ и тел. Она достала откуда-то губку и миску с водой, обмыла меня. Я оделся. Она курила. Её глаза блестели. Мне показалось, что девушка плачет. — Красота — ничто, она не останется. Тебе повезло, ты нравишься людям не за красоту. — Ты права, — сказал я. — Мне повезло. — Спасибо тебе, — сказала она. — И тебе. Мы увидимся снова? — Кто знает. Я ушел. Тяжко на душе. Брюс и Гарри ждали. Вечный вопрос: — Ну как оно? — Не знаю. Можно мне виски? — Ты хоть в жопу её выеб? — Нет. — Я схожу. — Нет, Гарри. — Почему это? — Она не шлюха. — И что? — Я убью тебя, если пойдешь. — Остынь мужик. Не стану. Выпили. На улице гремели взрывы. Я хотел убежать. Ночь наступала дальше, и тут уж хоть волком вой. Прошел день. Потом ещё. Мы собирали кукурузу, пили виски. Сегодня у нас выходной, а деньги кончились. Делать нечего. Гуляем. По ночам холодно. Одеяла совсем не греют. Отопления нет. На одеяла приходилось накидывать вещи. Хоть как-то спасало. Мы хотели выжить. Америка выблевала нас. Мы сбежали. Какая разница? Снаряд упал на крышу автобуса. Людей везли из соседнего городка. Когда мы проходили мимо, повсюду валялись куски людей. Кровь толстым слоем заливала дорогу. Красная земля. Ответ прост. Я увидел её. То, что осталось. Немного, но мне хватило, чтобы узнать. Сиреневые глаза. Слезы солнца. — Бог поимел этих людей, — сказал Брюс. — Бедные мертвые засранцы. А по мне, нас всех помели. Мы прошли мимо.