audacity

Славе нравится быть в оболочке и не нравится из нее вылезать. Слава в своем образе — своя собственная зона комфорта. Он отхлебывает виски из чьей-то бутылки, стоящей на полу и морщится. В голове почему-то слова «Не нравится — не пей», и это как будто с ним говорит мама. Но ему нравится. Правда нравится. Не пить как факт, а пить как состояние. И вписки ему тоже не так уж и нравятся, но нравится, что на чужой территории так невыносимо легко быть тем, кем хочется. Поэтому Слава не любит водить людей к себе, потому что там, с кошкой в ногах и книгами на полках, он не достаточно тот, кем хочет быть. Последний, кого он пускал в свою квартиру потусоваться, теперь тусуется на хую у бородатого казаха. И поэтому теперь Слава на вписоне у Рощева ставит бутылку обратно на пол и думает, что, может, этот виски такой мерзкий, потому что туда подмешали наркоты. В какой-то мере он, наверное, надеется, что туда подмешали наркоты. И когда он краем глаза замечает, как эту бутылку берет какой-то чувак, он хочет сказать, «эй, братишка, лучше не стоит», но выходит так, что этот братишка — это Оксимирон. И ему Слава ничего не говорит. — Это что, твое? — недовольно спрашивает Мирон, сделав глоток. Какая-то совсем отеческая претензия в голосе, будто сигареты в кармане у сына нашел. — Как ты пьешь эту парашу? — Неа, не мое, — хмыкает Слава. — Я не пью парашу, батенька, это вы с бутылкой параши в руке стоите и на вкус жалуетесь. Мирон садится на пол, будто показывая, что собирается здесь остаться. Будто приглашая на диалог. Карелин оглядывает комнату в поисках кандидатур для Мирона получше. Неужели нет кого-нибудь, кто бы составил ему лучшую компанию? Нужно отдать должное, нет. Слава садится напротив — слишком близко, так, что случайно касается коленкой чужой ноги и отодвигается чуть подальше. Сидеть в шортах по-турецки довольно-таки неудобно. — Какими судьбами? — спрашивает Мирон. — Вышел из дома и пришел ногами. Сам какими судьбами? — Не спрашивай. — Вот и поговорили. Они замолкают на некоторое время. С кухни звук битых тарелок. Слава думает, что на полу довольно тепло и можно тут заночевать. Мирон оглядывает помещение, будто ища кого-то, и будто успокаивается, не найдя. — И что мы, типа друзья теперь? — спрашивает Карелин. Потому что все это — приглашение на концерт и возвращенный телефон, и то, как Мирон буквально уселся тут рядом с ним — это какая-то чушь. — А почему нет? — Мирон приподнимает бровь — точно как на фотографиях. Не то чтобы Слава много смотрел на его фотографии. Хорошо, он смотрел на них достаточно, но это не важно. — Или что мы, соперники? У него насмешливый тон, и Славе это не по нраву. «Ты мне не соперник», — читается между строк, и Карелин хочет, чтобы Мирон между строк прочитал «Пошел в жопу». — Да, — он чувствует себя слишком серьезным говоря это. Может даже напыщенным. — Мы, блять, соперники. Мирон смеется и говорит: — Остынь. И это совсем не похоже на того Мирона, который трепал его по волосам у подъезда, и Слава чувствует, как он трещит по швам, как рушится его самозона комфорта, и он очень отчетливо говорит: — Ты вызвал меня на баттл, так что теперь не пытайся подсовывать это как благотворительность. Не ты поднял меня до своего уровня, Мирон, — слова сквозь зубы, как плевки курильщика. — Я сам туда поднялся. И Мирон смотрит на него очень долго, его глаза кажутся серыми и пустыми. — Может, ты и прав, — говорит он. — У меня просто был довольно дерьмовый день. И теперь Славе будто неловко, будто теперь это он должен погладить Мирона по волосам и сказать, что все хорошо. Но Федоров встает, и Федоров, вставая, опирается рукой о Славину ногу, его ладонь на Славиной коленке, на секунду там вес его тела. — Я пойду. Удачно отдохнуть. Слава смотрит Мирону в спину и прикладывается губами к все еще стоящей рядом бутылке виски. На коленке горит невидимый отпечаток длинных пальцев, почти до боли. Слава думает, что Федоров, все же, хороший парень, и он бы пригласил его потусоваться к себе на хату с его кошкой и книгами на полках, но Мирон бы, наверное, не пошел. — Братан, — кричит какой-то парень с дивана. — Братан, куда столько хлебаешь, там же наркота!