Творение

— Привет, меня зовут Саша и я люблю издеваться над людьми! — да, эта бандитская физиомордия определённо заслужила, чтобы ей показали язык! Тем более, что эта физиомордия моя, и я решаю, что она заслужила, а что — нет.       Собственно, носом чую, и не только носом, что на родном языке мне поговорить скоро будет больше не с кем. Один только… Да и тот держится на пушечный выстрел, не поболтаешь! Но, если подумать, на кой мне снисходить до тех, над кем я привык смеяться в голос? «Снисходить»! Наипротивнейшее у Вас самомнение, Сан Арсенич! Да это не у меня, это у Вас, дорогой мой мистер Стамп, я тут совершенно не при делах! Не при делах, как же! А кто тут совершенно добровольно согласился стать мной, и…       Бедное зеркало. Как же, наверное, достали его такие вот умственные дебаты!.. Эх, жив, жив ещё ты, ушлый студентишка, проведший Голдпина и превративший, как бы ни было это странно для всех, его долю в общей бандитской кормушке в огромную империю!.. Только вот… Что с того? Чего-то по-настоящему полезного в своей жизни ты не припомнишь… Ну, вернулся таки в науку. Ну, «изобрёл»… И что с того? Это, по сути, и есть природная функция учёного, и никто ему за это быть бандитом позволять не обязан. Сложно, и в то же время просто до тошноты. Вот Витя бы никогда…       Витя. Сколько же трудов стоили попытки выбить наконец из головы это имя, но… Конечно, они и не могли дать результатов. Усвоил я это на отлично, особенно после того, как кто-то пустил слушок, что ориентация моя далека от традиционной. С тех пор о моей личной жизни и о «мнимом» её отсутствии только и говорит полгорода. Кажется, осмелься я когда-нибудь пойти на исповедь… Вообще зайти в церковь, предприимчивый священник тут же пропоёт: «Хоть поприлюбодействуйте что ли, только не унывайте! Если пожелаете, будет Вам и на мужеложство с десяток индульгенций!.. Я на такой расклад сотню поставил, не проигрывать же теперь!»       Порой мне кажется, что я ненавижу всех, кого знаю в этом городе. Потом я понимаю, что это взаимно, и мне становится тошно. Единственное утешение — я могу мучить их, как хочу, никто и слова не скажет. Ха! Только вот… Сказал бы, пристыдил бы, послал — было бы легче. С самого приезда сюда я был озабочен лишь вопросом сохранения собственной шкуры, и до сих пор молча считаю, что выживаю, но… Выживать в роскошном особняке ведь в разы легче, чем в Теймерских трущобах. Уж я-то могу сравнить… Сравнить могу, а вот признать… А с другой стороны, чего стоит человек, лебезящий перед сильными и распушающий свой бандитский хвост перед тем, кто слабее? Да ничего я не стою! И жизнь моя…       Бояться свести с ней счёты… Странно, мерзко и неуютно. И, кажется, там тоже будет странно, мерзко и неуютно. Страшно, мерзко и неуютно… Рай, при наличии такового, мне, конечно, уже не светит, а торопиться в Ад… Какой смысл? Там всё то же самое, только вот вытащить из трущоб уже никого нельзя. Нет, не хочу каяться, но не хочу, чтобы им было так же тошно.       Хочу домой. Сорок лет этого детского и абсолютно алогичного «хочу домой»… К закону в лапы? А пускай и так, только, снова, смысла в этом ни на грош. Витю всё равно не увижу, да и… сдался я ему? У него вполне себе счастливая жизнь, карьера… Вот, даже наш проект закончил, да как!.. Не нарадуешься на этого Элека, только вот… странно — почему он зовёт его машиной? Ведь, даже по задумке, таковой он никогда не являлся и быть не может… Не может, Витя, да как ты?!.       В голове всплыла к чему-то легенда о Тантале, хотя, чего тут удивляться?.. Я, Александр Авраам Стамп, принял от Шурика Зубатова не менее ужасную жертву — собственную совесть. Вот и… «Видит око, да зуб»… Душа, разум и тело… «неймёт».       А перед глазами всё то же зеркало. Сегодня я с ним до неприличного заболтался, не находите? Хотя… Шефу ведь можно спать, сколько вздумается?..       Шеф… Опостылевшая кличка… Безликое создание, которое всё ещё до смерти любит посмеяться… Над людьми, которым даёт невыполнимые задания…       Над дрожащим в страхе городом…       Над собой.       Собственно, шеф и сам есть жестокая карикатура на то, чем я был когда-то. Чем я мог бы стать…       Знаешь, скажи ты мне, что я добрый… Всего… один раз, презирая, через силу сдержав поток ругательств… Может, это закончится, а? Как… Сон. Всего лишь страшный сон, и я опять проснусь молодым… Нет, пусть не молодым, пусть мне хоть снова стукнет шестой десяток, но… не здесь, не так, не сейчас!.. Сейчас… Нет. Ничего не говори, я не буду, я обещал и себе тоже… Никогда не заставлю и двух слов вымолвить против воли. Только… Увидеть, один раз, пожалуйста, тут, рядом!.. И… Пусть хоть убьёшь меня, отправишь, в конце концов, в Ад, но… Никто, никто теперь не в праве владеть жизнью моей кроме тебя. С этого самого момента. В этой самой ванной. Даже я сам. Нет. Да. — Будь что будет!..       В это утро дом я покинул с радостной улыбкой самоубийцы на губах. Вечером же Урри, умнейший и самый порядочный, а от того и презирающий меня в разы больше, из моих людей, узнал о своём новом задании.

***

— Вот, — вдруг опустив мне на колени книгу, произнёс профессор. Я поднял на него взгляд, понимая, что удивлён. Учёный улыбался. — Ты ведь собирался это изучить, помнишь? — Я ведь не забываю, — глядя ему в глаза, напомнил я. Профессор кивнул, будто лишь такого ответа и ждал. — Но Вы говорили, сегодня есть важное дело. — У меня, Элек, — развёл руками он, — у меня важное дело. Именно поэтому я и хочу, чтобы у тебя было, чем заняться. Я вернусь вечером, возможно, довольно поздно. — Значит, помочь я не смогу? — понял я, опустив голову. Было как-то… неправильно. Неправильно, просто неправильно. — Не сможешь, Элек. В первую очередь, потому что дело лично моё, — профессор как-то почти жалобно вздохнул, — не научное, не техническое. Давнее и очень значимое. — И Вам станет легче, когда справитесь? — почти обнадёженно предположил я. — Если справлюсь, — погладив меня по плечу, кивнул он. — Тогда удачи Вам, — искренне и почти с волнением прошептал я, и профессор тихо охнул, отступил на шаг. — Спасибо, мой мальчик… Спасибо.

***

      И весь день я занимался изучением данной мне книги и обнаруженной внутри тетради. Пояснения от профессора… Было в них что-то приятное, нужное и важное. Даже не сам их смысл — наличие. Будто часть профессора была здесь, со мной. Но всё же, сколько ни читал, сколько ни перечитывал, сколько ни копировал ради развлечения его почерк, а записи и книга закончились.       Зато на последней странице обнаружилась фотография. Явно очень старая и явно… забытая. Наверное, профессор её ищет. Я бы на его месте искал. Лица на ней такие счастливые, он неё будто веет радостью, если только я правда могу… Да нет, я могу! Конечно же, могу. И ведь… Ведь это профессор, да, профессор. Такой молодой и такой… замечательный. Человека рядом с ним я не знаю, но и он мне нравится. Нравится… Почему-то.       Перевернув фото я обнаружил надпись. Но почему-то это не было датой, не было именами. Просто обращением. Коротким, совсем коротким, но ужасно печальным: «Прости меня, Сашенька… Прости».       Больше ничего, но я словно погрузился в эту надпись на несколько часов. Что-то в ней было будто обращённое ко мне. И при том будто обращённое от меня. Так не было, так никоим образом не могло быть. И всё же я чувствовал. Да, чувствовал! Чувствовал и понимал, что едва ли должен был знать, видеть и главное понимать эту фотографию.

***

      Профессор вернулся поздно, и мне сразу же стало ясно, что ничего у него не вышло. Он не справился и теперь ему будет ещё хуже. Но всё же, я должен, обязан сказать, что нашёл. Не спрашивать, не требовать объяснить, просто отдать. — Профессор, можно Вам сказать? — осторожно начал я, стоило ему опуститься в кресло. — Элек… Возможно, ты бы лучше… Мог подождать до утра? — с надеждой и бессилием предположил он. — Конечно. Но только… Вот, — я протянул ему фотографию и тут же отступил на пару шагов. Думаю, ему не нужно теперь… никого видеть рядом. — Сашенька… — дрогнувшим голосом прошептал создатель, и ещё не отошедший достаточно далеко я вдруг понял, что в глазах его стоят слёзы. — Где ты нашёл её, Элек? — В той книге. В самом конце. — Вот как… А я думал, что потерял. Хоть… — губы его теперь тоже дрожали, а сам он совершенно сник, — фотография…       В следующий миг я уже стоял рядом с ним, обнимая и глядя его плечи. Мой… милый и несчастный создатель… — Нет, больше. Намного больше, поверьте. — Да… Да, малыш… Ещё ты. Ты… Но он не знает об этом. Не знает… — профессор тихо всхлипнул. — Узнает. Обязательно. У Вас всё получилось. И получится. Не переживайте так, прошу. — Говоришь… — горький смешок сорвался с его губ, — будто бы всё понимаешь и знаешь. — Я не знаю. Но всё же понимаю. Так должно быть. Должно. — Должно, — рассеянно повторил он, закрыв глаза. — Почему?.. — Потому что я создан помочь…