До бесконечности

Мы исполняли этот вальс так много раз. Прошли столетия с тех пор, как этот танец закружил нас, и судьбы наши были сплетены друг с другом, но никогда ещё мы не ощущали вполне, каково это — быть вместе. Я видел, как твои глаза приобретали потустороннюю прозрачность в этой жизни, в следующей и в той, что после неё. Пелена укрывает тебя, когда потрясающе существо, что живёт в твоей голове, выскребает до последней крупицы уверенность, что ты можешь побороть грязные тиски этого ненавидящего мира. Когда чары спадут и ты вернёшься на землю живых, эти кристаллы, с помощью которых ты видишь меня насквозь, загорятся тем огнём, с которым я искал новые миры. Картина всегда одна и та же, неважно, кто ты — мой африканский знахарь, или индийский банкир, или консультирующий детектив в Англии («Единственный в мире»,— шепчешь ты, и звук твоего шёпота будит во мне дикого зверя), но твои рассуждения всегда словно дразнящий призрак, до которого я не могу дотронуться, видение, что ускользает сквозь пальцы, оставляя после себя лишь лёгкий дым. И я видел, как ты бежал — невероятное зрелище, как и ты сам, — сквозь костры французской революции, душераздирающие крики Вьетнамской войны и омерзительную гниль Чёрной чумы, чтобы найти меня. Кажется, куда бы я ни шёл, смерть следовала по пятам, а ты, вцепившись в её фалды, с львиным рыком вырывал меня из костлявых объятий. И неважно, в каком теле ты был, ты бежал, всё такой же: словно устремлённая к цели пуля, летящая по заданной линии сквозь все невзгоды и западни, в которых я очутился, твой незыблемый образ выражал только чистое намерение защитить меня. Цели войны менялись, враги приобретали новые лица, но моё спасение («смерть Шерлока», — сказал ты однажды, в этой жизни, и я ухмыльнулся и слизал кровь с твоего лица) было неизбежно, как и всегда. Почему-то мы столько жизней просто кружились друг около друга, но однажды познали — ты меня, а я тебя — в одно мгновение. Тогда первая сотня воплощений была сплошь танго отрицания нашего драгоценного проклятия, из-за которого мы понимали друг друга с первого взгляда. Иногда один из нас вспоминает медленнее, чем другой («И чаще всего это ты», — говоришь мне ты, с сожалением поглаживая мои шрамы), но сейчас мы просто видим, как если бы мы искали друг друга в толпе: тело может быть совершенно иным, но личность — душа — всегда остаётся прежней. Возможно, благодаря тысячелетиям твоих дедуктивных выкладок моё туманное понимание мира за пределами физических оболочек наконец обострилось. И нет большой трагедии, когда кто-то из нас умирает: твоя или моя смерть — всего лишь длинное и одинокое ожидание, тихая прогулка вдоль пустой улицы, где в конце её наконец встречаешь дорогого друга. Иногда в пространстве между жизнями мы пытаемся сосчитать, сколько раз умерли в одиночестве; такое случается редко, и это наша дань за возможность умереть друг рядом с другом в следующий раз. Мы пытаемся угадать, в каком из будущих воплощений будем вознаграждены за наше терпение. Я улыбаюсь туманному воспоминанию нашего последнего разговора, когда мы были Шерлоком и Джоном, Холмсом и Уотсоном, а затем прихожу в сознание от резкой боли, когда умираю. Я получил пулю в грудь, пытаясь прикрыть тебя, но было слишком поздно, и вот мы лежим, распластавшись, вместе, наша кровь, смешиваясь, орошает землю, как жертвенное подношение. — Обычно бывает наоборот, — изо всех сил хрипишь ты, лёгкое пробито насквозь, и я целую тебя, пытаясь сдержать ладонью кровь из твоей клокочущей раны. — Но в этот раз всё правильно, и мы умрём вместе. Ты мой должник, — шепчу я, поглаживая твои влажные кудри и вспоминая все прежние лица, что когда-либо у тебя были. — Я постараюсь быть красивее в следующий раз, — глухо произносишь ты, медленно затихая, пока жизнь уходит из этого тела. — Это невозможно, — отвечаю я. Ты стараешься смотреть в мои глаза. — Ты всегда прекрасен для меня. — А ты для меня. Джон... — Давай поговорим об этом потом, — бормочу я, чувствуя, как угасаю, потому что количество потерянной крови не даёт ни единого шанса на спасение. — Мы всегда успеем.