Бестиарий

Вот город — дикий, северный край суровый, без счёта здесь лесов и озёр без счёта. Здесь каждый спит спокойно и дышит ровно, ведь жизнь струится плавно, почти по нотам. Ну, есть, конечно, то, чем пугают мелких, но к этим сказкам дети давно привыкли: среди холодных пик не находят смерти, и страх чужой не сможет тебя окликнуть. Казалось бы, живи, веселись, планируй, но есть простое правило о закатах: настанет ночь — не смей покидать квартиру, иначе никогда не придёшь обратно. Обычно Джиму просто плевать на это. Он любит ночь лишь только за сны и звёзды — ему пятнадцать лет не хватает света, к чему тогда лезть в тьму — показать, что взрослый? Свет звёзд поймает, даже не встав с кровати, а остальное к чёрту, пускай хоть дразнят. Да Джим и не подумал бы рисковать, но... Но вот беда — сегодня у Милли праздник. У Джима есть секрет, сокровенный самый: он любит Милли даже сильней, чем звёзды. Но к ней пойти его не отпустит мама, а не сказать сейчас ей — и будет поздно; у Милли в планах острые шпили башен, старинный путь, лежащий по южным странам... Он не пытался думать, что Милли скажет. Он просто хочет, чтобы она узнала. А город спит, весенним теплом согретый, и в тьме за дверью тихо щебечут птицы. Джим с детства знает правила и запреты, но — вот дурак — подумал: ну что случится? Окно, короткий путь, он всего на час же, никто и спохватиться-то не успеет... Но ночь тревожит сердце, чтоб билось чаще — и как удав сжимает кольцо на шее. А Джим бредёт по тропам чернее ночи, дороги не находит — ведь нет дороги; его не вспомнит Милли, не вспомнит отчим — и мама, память в пепел, как и о многих, в объятьях тьмы; ни искорки не горит, и — пропа_сть недолго, свит узелок и смотан... ... Во тьме ночной глаза открывает Рита: пока есть ночь — найдётся и ей работа. У Риты нет особенных сил, ни дара, родители не маги, не злые ведьмы: таких путей ей, честно, не надо даром — но есть в ней что-то эдакое, уж верь мне. Когда приходит ночь, что плотнее камня, темней, чем ад, и в тысячу раз бездонней — в её глазах искрится лихое пламя и как вода течёт по её ладоням. А Джим уже себя сотню раз как проклял ("куда пошёл, дурак, ведь что будет — знал же!"), он ждёт хотя бы знак, ну хотя бы оклик — и что-то вдруг меняет рельеф пейзажа. Дорожной пылью в свете огней на встречке, осколком звёздным, тающим на ладони, пока ты будешь светел душой, беспечен, тьма правда никогда тебя не догонит — но будет по следам вечно гнать, хоть странствуй, а как погаснет пламя... никто не вечен. Огонь пылает вешкой в пустом пространстве, Джим со всех ног несётся к нему навстречу. Он не увидит Риту, но ночь белеет, и вот уж видно дом, а огонь неярок... А утром Джим проснётся в своей постели, и темнота останется лишь в кошмарах. А Рита в дом под утро уже вернётся, как сможет блеск рассветный дорогу выстлать. Она ложится спать, чуть приходит солнце, ведь им двоим светить не имеет смысла.