Наглый старшеклассник

Спустя два дня они вновь вынужденно встретились, по естественной причине: алгебра в 11-м «Б». Любовь боялась этой встречи, как судного дня. Её голову удручали мрачные мысли: «А что, если мальчишка рассказал всё друзьям? Вдруг он решил похвастаться? Может, он все ещё и преувеличил к тому же…» Но класс был таким же, как и всегда: шумным, веселым и неугомонным. Но никто не делал чего-либо, что даже паранойно-взвинченная Люба могла бы принять на свой счёт. Вывод один — он никому ничего не рассказал, что, несомненно, радовало, и молодая учительница не сдержала вздоха облегчения, словно студент, удачно сдавший экзамен. Проверяя учеников по списку журнала, Любовь Константиновна запнулась на фамилии «Соколов», а встретившись с ним глазами, моментально порозовела и отвела взгляд в сторону, чувствуя себя неловко виноватой. На удивление, Павел вел себя весьма прилично, ничем не выдавая их последнее «прощание». Раздав ученикам обратно листки с теперь уже проверенными тестами, она решила провести работу над ошибками, однако все время теряла нить объяснения, слова зависали в воздухе, когда она вновь смотрела на него, спокойно сидящего за своей партой, подпиравшего кулаком свой подбородок. «Может я не достаточно холодна была? Может где‐то когда‐то я не смогла удержать свою симпатию, и он почувствовал это? С чего бы ему так было себя вести?» Она вновь отвела взгляд, пытаясь вспомнить, о чем говорила, но тут он поднял руку и задал вопрос:  — А у меня еще в семьдесят шестом вопросе ошибка. Кроме меня, кажется, все правильно ответили. Вы объясните мне правильный ответ?  — Да-да. Конечно, — снова чуть порозовев, ответила она. Он, встав со своего места, направился к доске, и, проходя мимо, слегка задел её, стоявшую около учительского стола, бедром, как и в тот день. Воспоминания отдались жаром по её телу, руки автоматически прижались к шее, чтобы поправить легкий шарф, закрывавший следы засосов. Словно проходя психологическое испытание, она подошла к нему, стараясь унять дрожь в руках, чтобы разобрать чертов семьдесят шестой вопрос. Грубоватый голос парня, читавший вопрос, заставлял биться её сердце сильнее, за что она почти ненавидела себя, считая себя грязной шлюшкой, влюбившейся в подростка. А когда она вдыхала глубже, стараясь успокоиться, то ощущала его парфюм, отчего хотелось сделать шаг навстречу… Нельзя ей быть учителем — это оскорбление святой профессии! Ведь с тех пор, как он позволил себе те вольности, она уже не могла спрятать свои чувства под замок, теперь она знала прикосновения его рук и вкус его губ. И почему директор не принял её заявление об увольнении?  — Я не могу принять это. Сейчас середина года, где я, по-вашему, найду замену? — возмутился толстенький мужичок. — Да и в чем причина такого резкого желания уйти? Что‐то случилось?  — Это не мое призвание, ученики меня не очень-то слушаются, — призналась она, утаив главную причину — взаимное сексуальное влечение между ней и учеником. Сегодня она смогла дать отпор, но она неуверена насчёт будущего.  — А кого они слушаются-то? Я Вас умоляю… Дети сейчас такие. Они наглые, дерзкие, жестокие и грубые. Вы просто не привыкли к их панцирю «Я крутой».  — У меня совсем нет опыта, я не справляюсь! — всхлипнула она, ерзая в скрипучем кожаном кресле.  — Так для этого время надо потерпеть, поработать — и наберётесь Вы опыта, — улыбнулся усатый директор, придвинув молодой учительнице пачку салфеток.  — Я слишком молода, они не считают меня за старшего!  — И что? Уйдете, чтобы выждать, когда состаритесь? И тогда вернетесь? Бросьте, просто, видимо, Вас сегодня особенно довели… «Ага, чуть до оргазма не довели…» Заявление было порвано на клочки. Она честно пыталась сбежать от этого греха, который все больше одолевал её мысли. Может, дело в том, что у неё давно секса не было? Не с кем вроде бы… И тут вспомнился фи-зрук со своими намеками. Не-е, только не с ним! И пусть он холост, но физ-рук не подходит никак, ни в силу возраста (и тут встаёт вопрос: а 16-летний пацан подходит?), ни своим видом, и вообще ничем. Вздохнув еще раз, она проводила взглядом Соколова до парты и не успела вовремя отвернуться. Он заметил её томный взгляд. Павел специально достал свой телефон и демонстративно, под звон копеек, «побежал» по крышам поездов в Subway Surfers. Он хотел, чтобы она вновь забрала его телефон, чтобы «поиграть» с ней, получить ещё одну возможность пообжиматься с учительницей, так как последние дни он только об этом и думал, и терял рассудок, как наркоман, вовремя не получивший дозу; ему нужна новая доза и, желательно, больше предыдущей, поэтому он провоцировал её, такую красивую в этом вроде бы простом строгом сером платье, так идеально обхватывающем её подтянутую фигурку. Но она лишь ограничилась замечанием в его адрес, боясь даже подойти, не то что телефон забрать. Со звонком на перемену дети вышли из класса, и традиционно последним идет Соколов, который, как всегда, нарочно долго собирал рюкзак. Предпоследним выходит Вова Крылов, который, проходя мимо учительницы, как‐то нелепо задел её плечом. — Простите, — тут же сказал блондин, но его голос почти утонул в крике Соколова. — Смотри, куда идёшь, придурок! — Не твое дело! — дерзко ответил Вова, резко повернувшись назад, к Павлу, который, раздувая ноздри, приближался к двери, где остановились Любовь Константиновна и Крылов. — Ничего страшного, Вова, — ответила она Крылову, который сразу же ей улыбнулся. — Паша, — продолжила она, но его имя было произнести не так легко, как просто взять и сказать «Вова»; произнося ЕГО имя, она словно делала себя ближе к нему. Соколов же шел с напором, словно собирался врезаться в лицо блондина кулаком, в который он так крепко сжал свои пальцы. Отведя руку в сторону, Любовь уперлась ладонью в грудь Соколова. — Остынь, — строго сказала она, обращаясь к ученику. — Он же… — Ничего не случилось, Паша. Остынь, — более мягко добавила она, чувствуя под своей ладонью напряженные мышцы его груди, и то, как он подаётся вперёд корпусом. — Вова, ты иди, — повернулась она лицом к Крылову. Тот, посверлив взглядом Соколова, развернулся на пятках и потянулся к ручке двери. Как только Любовь отвернулась от блондина и посмотрела на шатена, Крылов, перед тем как выйти, показал Соколову средний палец, а затем скрылся за дверью. Павел снова хотел кинуться вперёд, но Любовь почувствовав это, удержала его, уперевшись в его грудь обеими руками. — Соколов! — решила она обращаться к нему по фамилии, так как после того, как она произносила его имя, её не покидало желание замурлыкать. — Вы не знаете Вову! — перебил он девушку, но все-таки не осмелился «тыкать» и обратился на Вы. — Вова — хороший мальчик, — ответила она. Владимир неплохо учился, никогда не опаздывал и не грубил ей. Для учителя это те самые параметры, по которым можно ученика назвать хорошим. — У Вас все хорошие, кроме меня! — В хрипловатом голосе подростка сквозила обида. Но она теряла время, не зная как правильно ответить. По сути, Павел не имел права показывать свою обиду. Он давно перешёл черту дозволенного, и она должна была общаться с ним со всей грубостью и резкостью, и, если понадобится, обидеть, но не позволять ему всего того, что он делал. Но она не могла. И хоть Любовь ещё не была готова признаться самой себе в этом и сформулировать это глубокосидящее чувство словами, она боялась обидеть его и тем самым оттолкнуть от себя совсем. Её устраивало бы дружеское отношение с учеником, не переходящее во что‐либо большее, взаимная симпатия и любовь на платоническом уровне, безобидное общение. С опозданием она поняла, что все ещё держала ладони на его груди, а он молча ждал её ответа, смотря на неё сверху вниз. Любовь резко убрала руки за спину, словно обжёгшись. — Уходи, Соколов, — только и смогла она сказать, отворачиваясь от подростка, который смотрел на неё совсем не по-детски. Минуты две, стоя у двери, он наблюдал за ней, но она решила молчать, чтобы не вызвать в нём какие‐то новые действия.