Наглый старшеклассник

***

Правила игры были приняты обеими сторонами. Теперь Люба не узнавала того Пашу, которого увидела первого сентября, того мальчика, с кем столкнулась впервые на лестнице, когда она впервые поднималась в свой кабинет, сжимая от волнения в ладони ключи, а он, смеясь, катился по перилам. Увидев её, он даже не понял, что вверх поднимается новая учительница математики, не знал, что она будет преподавать ему. Он почему‐то подумал, что это новенькая в одном из старших классов. Она поднималась, опустив голову и сжимая в руках несколько книг. Он залюбовавшись ею, неловко спрыгнул с перил, натолкнулся на неё, чуть не сбив с ног. Она уронила учебники, брякнулся ключ. — Прости, — сказал он, собирая книжки. Паша хотел узнать, в каком классе она учится, поэтому заглядывал на обложки, но книги были разных классов — седьмой, восьмой, девятый, десятый и одиннадцатый. — Новенькая? — на ходу уточнил он. — Ну, можно и так сказать, — робко улыбнувшись, ответила она. Ведь она новенькая учительница, разве не так? — В каком классе учишься? — не скрывая своего интереса, спросил он, собрав все книги. — Я вообще-то преподавать буду, — зарумянившись, ответила она, протягивая руки к книгам. — Серьёзно? — удивился он, а заметив, что она тянется к книгам, быстро предложил: — Я могу донести, тебе… ну, Вам, не тяжело? Они вместе поднялись до третьего этажа, она отворила дверь кабинета, а он опустил стопку книг, наполненных формулами, на ближайшую парту. — Спасибо, — пролепетала она, понимая, что почему‐то краснеет при нём, словно они не просто так познакомились. — Не за что. В 11-м «Б» Вы будете преподавать? — Я наизусть не помню, сейчас гляну. Она вынула из сумки листок и, прикусив аппетитную губу, водила по листку пальчиком. — Да, буду. Через один урок 11-й «Б» у меня. — Пятьдесят, — прошептал он. — Что? — не расслышала она. — Встретимся здесь через пятьдесят минут. Сорок пять — урок, пять — перемена. Пятьдесят минут. Последующие пятьдесят минут, он ровно через каждую минуту смотрел на настенные часы, сидя в кабинете литературы. Ему явно не сиделось и он дрыгал коленкой, готовый встать и убежать обратно на третий этаж. Прикрыв веки, воспроизводил в памяти этот лёгкий аромат сирени, исходящий от этой красивой и застенчивой девушки. Он сам пока не понимал, что с ним происходит. И не знал, чего он добивается, что возможно в данной ситуации? Но была острая необходимость увидеть её. Дома, уже вечером, Паша штурмовал социальные сети в поисках её страницы. Уроков алгебры и геометрии, казалось, катастрофически мало в расписании. Каждую перемену он околачивался на третьем этаже, в надежде увидеть её, поймать взгляд, вызвать улыбку. И тогда сердце замирало и билось быстрее одновременно. А потом всего этого стало мало, и от взгляда на неё непременно был стояк. Хотелось коснуться её, поцеловать, прижать к себе и не отпускать. Он замечал, что и другие мальчишки смотрят на неё, что не только он спешит по лестнице на третий этаж на урок алгебры, что не только он, сидя в её кабинете, пожирает глазами стройный силуэт, что не только его глаза покрывались поволокой от возбуждения. Странное, доселе неизведанное чувство стало пожирать его изнутри. Всё закипало и переполняло злом. Как они смеют? Она ЕГО! Он первый столкнулся с ней на лестнице, первый узнал, что она будет преподавать в их классе. Разве это не дает каких-то прав превосходства? Почему‐то, не даёт. Хотелось быстрее сделать её своею. Удостовериться, что он не ошибается, не заблуждается, когда ему кажется, что ему она улыбается иначе, смотрит чуть дольше, чем на других. Молодой парнишка, сходящий с ума, не мог держать своих чувств под замком, и отрицал все это, лишь когда подшучивали одноклассники. В раздевалках, где они переодевались перед физ-рой, и вовсе ходили непристойные разговоры. Мальчишки начинали обсуждать девчонок: у которой насколько выросла грудь за лето, кто кого успел поцеловать, кому пришла записка с признанием в любви. Паша в этих разговорах не участвовал, чем сразу же привлекал к себе внимание. — Паш, а Олеська-то давно по тебе сохнет, вроде ничего такая, симпотная, — сказал как‐то Дима, натягивая футболку. Олеська Ефимова. Паша и сам заметил, ещё с прошлого года, что девчонка неровно дышит в его сторону, однако, его почему‐то это не волновало вовсе. Он оказался из редкой породы романтичных однолюбов и, кроме Любы Константиновной, ему никого не надо было. А Дима, на правах лучшего друга, всегда подталкивал Пашу к Олесе, так как сам был заинтересован подругой Олеси — Кожевниковой Ирой, и в таком раскладе они могли бы тусить вчетвером, и Базавой сблизился бы с этой врединой, которая вечно стучит по его башке учебником. А теперь Паша стал совсем иным. Недели две он ходил словно зомби, автоматически передвигая ноги и не слыша ничего вокруг. Любу угнетал вид, словно потерянного подростка. Но она уверяла себя, что так правильно и честно, так и должно быть. Однако, эти мысли не делали её счастливей, не давали повода задрать нос повыше и изогнуть губы в улыбке. Он смотрел на неё безразлично, лишь порой одаривая волной злости. Отвечал на уроках, приходил на дополнительные занятия, обращался на «Вы» и не дерзил. Стал обычным учеником. Но почему это огорчало ее?! Словно она потеряла что‐то и чувствовала себя виноватой в этом. Так прошел ровно месяц. В один из холодных декабрьских дней, когда мороз изрисовал окна и даже модниц заставил надеть брюки, Люба стоя у своего стола, ждала 11-й «Б». Дети проходили в класс, украшенный новогодней мишурой, переливающейся в свете лампы. Жаждя увидеть ЕГО, её глаза все время бегали к входной двери, словно боясь упустить. Но ноги приросли к полу, а сердечко, оборвав все все вены, ухнуло вниз; оно разбилось, а вены кровоточили внутри. Люба побледнела, глядя, как Паша, устроив руку на плечи Ефимовой, что‐то шептал на ушко девушки, а она, наклонив голову в его сторону, кокетливо смеялась. Они прошли к его парте, вместе опустились на скамейку. Люба отвернулась к доске и остервенело вытирала темно-зелёную поверхность, наплевав на то, что на ней ничего не было написано. Хотелось рвать и метать, Все разрушить и кричать. Плакать сильно, рыдать. Но себя не выдавать. Задача сложная. Внутренний мир сгорал, стирался в пепел и не возрождался, как феникс в сказке. А снаружи она всё ещё пыталась спрятать слёзы, но они комом застревали в горле, запутывались на голосовых связках и голос дрожал, произнося новую тему. Конечности, от одного взгляда на третью парту в первом ряду, леденели так, словно Люба была не в теплом кабинете, а на морозе, который пытался прокрасться в школу, сквозь щели дверей. Стараясь не отвлекаться, она просто произносила слова, не вникая в то, как бы объяснить суть детям: -… геометрически значение обратной тригонометрической функции можно связать с длиной дуги единичной окружности… Паша наклонился к Олесе, та придвинулась ближе. -… соответствующей тому или иному отрезку. Так, обычный синус позволяет по дуге окружности найти стягивающую её хорду… Он явно взял Ефимову за руку. — Соколов! Ефимова! Сядьте ровно! — нервно обратилась она к подросткам. Ефимова залилась румянцем, Соколов обдал учительницу ледяным взглядом. — Так, на чем мы остановились… Ах, обратная функция решает противоположную задачу. Ефимова что‐то показывает Паше под партой, наверное, это фото в телефоне. Может, она голая на этом снимке? — Так! Третья парта, тихо! И так, тригонометрические функции периодичны, поэтому функции, обратные к ним, многозначны… Олеся улыбнулась Паше, он провел рукой по её спине. — Олеся, ты мне мешаешь! Пересядь обратно к Ире! — не выдержала Любовь Константиновна, еле сдерживая дрожь всего тела. — А что я такого делаю? Шаталов вообще семечки щелкает, Вы ему и слова не говорите, а как я, так сразу! — Стукачка! — недовольно пробурчал Шаталов, пытаясь отпихнуть из-под ног шелуху, зашуршав ещё больше. Люба сделала вдох-выдох, чувствуя, словно она тонет, но спасать её некому, ибо это дело рук самого утопающего, а своих сил, увы, уже нет. Собравшись, из последних сил, она доводит урок до конца, чтобы ждать Пашу на дополнительный урок, куда он всегда опаздывает, но хотя бы приходит, и они сверлят друг друга глазами и делают вид, что всё хорошо. Но теперь у Паши, кажется, и правда всё хорошо. Может, стоит научиться радоваться этому? Неужели лучше, когда он страдает? Нет, это хуже, хуже… И она учится спокойно смотреть на третью парту, невольно выбешивая этим Пашу. Время в школе летит быстро, когда все находятся в предвкушении праздника и ожидании школьной дискотеки, которая должна состояться через каких-то три дня. Полной неожиданностью для Любы является приход Ирины Геннадьевны. Люба даже подпрыгнула от неожиданности, а затем сжалась в страхе. Это всегда так. Когда у человека есть тайна, он всё берет на свой счёт и каждую секунду ждет расплаты за содеянное. — Здравствуйте, — скромно улыбнулась женщина. — Вы, наверное, уже догадались, что я по поводу Паши. Любовь кивнула, приглашая присесть. Язык, от волнения, во рту высох и не мог двигаться. — Я бы могла обратиться к его классной руководительнице, но предпочла поговорить сначала с Вами. Люба уже была готова рухнуть на колени, зарыдать и раскаяться в содеянном, когда мама Паши заговорила: — Но во-первых, Паша не должен знать, что я к Вам приходила. Простите, можно я на «ты»? Вы просто ровесница моего старшего сына. — Да, можно, — робко улыбнулась Люба. Ей нравилось узнавать подробности про Пашу. Она знает его маму, смело предполагает, что одного из дедушек зовут Гена, и у него есть старший брат. — Дело в том, что в последнее время Паша совсем другой, изменился, к сожалению, не в лучшую сторону. Мы очень переживаем за него. Сейчас время плохое. Вот я решила узнать, может, у него есть какие‐то проблемы? Вдруг у него какой‐то денежный долг? Уж лучше мы ему поможем, чем он подумает о краже… Может, у него с кем-то проблемы в школе? Но он вроде бы на бокс ходит… Вы не замечали за ним чего-нибудь? Люба, Вы, то есть ты — человек его поколения, можешь заметить что‐то, понять… Вдруг он привлекся к наркотикам? И можно ему помочь, пока не поздно. «Значит, ни фига ему не лучше! Ни фига ему не хорошо!» — поняла Люба. — «Он мучается, как и она. А как же Олеся?» — Всё то, о чем Вы говорите — это серьёзные темы и хорошо, что Вы думаете об этом. Но я не замечала ничего такого за Пашей… — Он стал курить. Я нашла пачку у него в кармане. — Э… Ну, мальчики часто пытаются так выразить свое взросление… Да что мальчики, девочки то же самое делают! — Но он стал каким-то другим. Сначала окрыленный был, а потом резко угрюмый. Любочка, может ты сможешь что‐то узнать? Пообщаться, выведать… Подростки легче доверяют чужим, чем родным. Только ни слова о том, что я приходила! Если узнает, то перестанет со мной разговаривать! — Хорошо, я попытаюсь что‐то сделать… «Что я буду делать?!» — Спасибо большое! — поблагодарила женщина. — Я оставлю свой номер, если что, звони. С ним явно что‐то происходит. Пообещать этой доброй женщине было легче, чем сделать. С одной стороны Люба строила догадки, подозревала что, а, вернее, кто провоцирует подобное поведение мальчишки. На какую-то эгоистичную секунду, её лицо даже озарила улыбка — он не остыл к ней! Но потом она начала думать о том, как же ему помочь?

***

В темном помещении актового зала, откуда вынесли все сиденья, натянутые красной тканью, мерцали разноцветные огни, окрашивающие лица присутствующих то в красный, то в зеленый, то в голубой, то в жёлтый цвет; крутящийся шар, сверху покрытый мелкими квадратиками из зеркального материала, которые отражали свет в разных направлениях, создавал в помещении тысячи солнечных зайчиков разного цвета, бегущих по стенам, потолку и полу. Гремела музыка, и сердце билось в ритм, где-то в горле. Подростки, одетые ещё больше не по-школьному, чем когда‐либо, «колбасились» под музыку, разделившись на несколько групп. Любовь Константиновна участвовала на этом празднике зимы, как старшая, как человек, который присматривает за учениками. Но что‐то в поведении школьников говорило о том, что они успели напиться за школьными воротами и пронесли алкоголь в себе. Молодая учительница тоже позволила себе одеться менее официально и не строго. На её платье был глубоковатый вырез, обножающий ложбинку грудей, а подол короче обычного; лицо украшал макияж в стиле «смоки айс». Этими глазками она частенько поглядывала на компанию из 11-го «Б», где стояло человек 6-7. Громче всех смеялся Базавой, стараясь привлечь внимание Иры. Та просто стояла рядом с подругой — Олесей. А Олеся висла на локте Паши. Паша, слегка пошатываясь, выдернул руку из захвата Олеси и отстранился от компании, направившись к выходу из зала. Легкой, непринуждённой походкой на своих высоких каблуках, Люба направилась за Павлом, который явно шёл в сторону мужского туалета, рядом с раздевалкой, перед спортивным залом. Из актового зала доносилось хорное исполнение «оп-па гангнам стайл», от чего Любовь скривила лицо так, словно лимон надкусила. — Отлично выглядите, — еле успев подобрать слюну, выговорил физрук. — Спасибо, Аркадий Иванович, — на ходу ответила она, даже не притормозив, чтобы удостоить хотя бы взглядом этого мужичка, лет тридцати пяти. В целом тридцать пять не так уж и много, тем более для мужчины. Но Аркадий Иванович выглядел гораздо старше: на темечке наметилась лысинка, далеко не атлетическая фигура физрука обросла животиком пивного происхождения, вид имел помятый и не помытый, да еще и пьяный. — Что вы, для Вас просто Аркадий, Любочка! Люба же, не замечая ни Аркадия, ни Вову Крылова, который вроде что‐то хотел сказать, спустилась вниз. Павел не замечал за собой «хвоста», и, зажав губами сигарету, искал в кармане зажигалку. — Не привычка курить делает человека взрослым, а собственное осознание того, что это вредно, — сказала она, боясь быть неуслышанной из‐за громкой музыки. С другой стороны, именно благодаря звучавшему хиту, в туалете было пусто, так как все горели желанием попрыгать «как лошадка», при этом сложа ручки запястьем к запястью. Повернувшись он увидел её — такую красивую, сексуальную, привлекательную. — Я пока ещё не осознал, и желаю оставаться в неведении, — хмыкнул он, чиркнув зажигалкой. — С чего вдруг такая забота? — спросил он, прислонившись лопатками к стене, так как не был уверен в своих ногах. — Что с тобой происходит? — Я в полном порядке. И да «С новым годом» ВАС! А теперь простите, я хочу пописать! Хотелось прижать его к себе, сказать, что она точно также скучает и тоскует, но она лишь молча поворачивается и идет туда, откуда уже гремит «I'm an Albatraoz».

***

О том, что она забыла купить новогодние подарки маме и сестре, Любовь вспоминает лишь утром 31 декабря, когда её ждут в родительском доме. Забежав наспех в магазины и купив маме духи, а сестре кофточку, она поехала отмечать новый год. С трудом дождавшись поздравления президента по телевизору и «хлопок» шампанского в полночь, Люба повалилась на свою кровать, нижний ярус двухэтажной кровати. В комнату сразу влетела сестренка и, забравшись на второй ярус, свесила голову вниз, к старшей сестре, на ходу играя своими волосами, которые свисали как водопад. — Че, всё так хреново? — уточнила младшая Константиновна. — В смысле? — не поняла Люба. — Да ты чуть не плакала за столом! — фыркнула Люда. — Лю-ю-юд! Ты все-таки выпила шампанское, пока мама была на кухне? — учуяла старшая. — Я чувствую, что тебя грызет грешок посерьезнее, чем мой, — хихикнула Люда, чуть не грохнувшись со второго этажа. От долгого положения головою вниз слегка подташнивало, и Люда легла головой на подушку. — Я стараюсь избегать этого грешка, — хныкнула Люба, сжав подушку. — А он? Люба сделала вид, что уже заснула, Люда сделала вид, что поверила и чмокнув сестру, пошла глотнуть ещё шампусика, пока мама гремит на кухне посудой.