До крика

Она пахла не так, как должна пахнуть женщина. Она пахла табаком и крепким кофе. Она пахла дымом и железом. Она пахла опасностью, она пахла безумием. Он знал, каким должен быть запах безумия. Он даже знал его на вкус. Теперь — знал. Ненависть. Он должен был ненавидеть её. Сильно: до скрипа зубов, до боли, до крика. Достаточно сильно, чтобы рука его не дрогнула, когда придёт время?.. — Как говорится: всё, что нас не убивает, то можно ещё разок! — её улыбка слишком откровенная, слишком нахальная. Её взгляд — слишком честный. Она не из тех, чей образ мог явиться в сладостных мечтах, нет: она скрипела песком на зубах, она отдавала привкусом крови на языке, она тяжкой пульсацией разливающейся отравы шумела в венах, медленно и неотвратимо пропитывая каждую клеточку тела. Рядом с ней было тяжело дышать, но без неё было впору и вовсе задохнуться. Она не должна этого знать. — А знаешь, — она смеётся, — я верю, что всё-таки есть место, где даже таких ублюдков, как мы, всегда ждут и примут такими, какие мы есть. Что? Какой ещё «дом»? Я вообще-то про Ад. Её хотелось с размаху впечатать в стену. С ней хотелось быть грубым. Настолько, чтобы сделать ей больно. С ней хотелось быть нежным. Настолько, что он даже и сам не подозревал, что способен на подобное. Она разбудила его. Просто ворвалась в его жизнь с винтовкой наперевес, взорвалась в его венах почти смертельной дозой адреналина, заставила вырваться из той безразличной вечности, что была ДО неё… Будет в высшей степени иронично, если после этого она заставит его заснуть снова. На этот раз — «вечным сном». — Давай, наплети мне, — её губы кривятся в извечной ухмылке, — что поведёшь меня на край вселенной, подаришь мне звезду с неба и тому подобную чушь. А я взамен наплету тебе, что буду стрелять по своим, прикрывая твою спину. Ты сделаешь вид, что поверил. И я тоже. А потом один из нас получит пулю в затылок от другого. Прозаично до зубовного скрежета. Она не пытается втереться в доверие, не пытается казаться безопасной — она провоцирует, играет с огнём, балансируя на тонкой грани между восхищением и ненавистью. Он знает, что в потайном кармане её брюк прячется длинный осколок стекла, обмотанный куском ткани. Знает, но всё равно позволяет ей засыпать у себя на груди. Она знает, что чтобы сломать ей шею, ему даже не нужно оружия. Знает, но всё равно сжимает в руках его ладони и, почти касаясь кожи губами, согревает своим дыханием: до боли, до дрожи, до сведённых внутренностей личный жест. Отогревающий не руки — самое сердце. Самую душу. Наверное, стоило убить её сразу, когда была возможность. Смешно. Ведь эта возможность осталась и сейчас. Прямо сейчас. Но… и она ведь могла убить его. Сегодня, завтра. Прямо сейчас. Могла. Должна была. И не делала этого. Потому что… тоже?.. Чушь. От мысли о том, что они могли бы никогда не повстречаться, охватывает ужас. До озноба, до ледяных гвоздей, вонзающихся в позвоночник, до крика. Они должны убить друг друга. Так уж вышло. Но сейчас… Сейчас он забудет об этом. Сейчас он вновь ощутит вкус её губ и жар её тела. Вновь, не в силах сделать вдох, будет слушать, как вместе с хрипящими стонами она выдыхает его имя. И вновь не признается. И вновь будет лгать себе, что это ничего не значит. И вновь прошепчет ей «останься», хотя хотел бы сказать совсем иные слова. И вновь увидит наивную, невозможную надежду в её отрывистом «да». И вновь поверит ей, хоть это будет до ужаса глупо. До жути страшно. И до крика хорошо.