Ущербная Луна

      Пиршественная зала дома тэра представляла собой просторное помещение со стенами, укрытыми гобеленами, подвешенным на медных крюках оружием, добытым Дарханами в боях, и щитами с головами гигантских кабанов и пещерных медведей. Три ряда длинных лавок и столов замыкал помост с господским столом. Над помостом свисали с потолочной балки два стяга с изображением гриффа, реющего в небе, и бегущего волка в кругу белого солнца. Едва дневное светило стало клониться к закату, как по дому поплыли запахи готовящихся яств: мяса со специями, душистого хлеба с пряностями, овощей с травами и крепкий дух бочек с вином и медовой брагой. У кухонь сновала прислуга с птицей и окороками, таскала корзины с луком, капустой и репой. Альфы выкатили из холодных подвалов бочки с засоленной рыбой, вынесли на длинных шестах связки жирных колбас. Пиршество готовились закатить такое, чтобы вспоминать ещё не одну зиму. Весть о том, что на пиру появится сам Каэлл Дархан, чтобы объявить народу свою последнюю волю, взбудоражило всю крепость, и как только на лавки, застеленные шкурами волков и оленей, за пиршественные столы опустились первые воины дружины тэра, стал стягиваться и простой люд под стены господского дома. Крепостники приходили, держа в руках факелы. Каждый надеялся узреть тэра, отдав дань уважения великому воину, который, окончив свой земной путь, готовился уйти к богам. Сидя на подоконнике в отведённой ему и Фениксу комнате, Тирит смотрел в открытое окно на собравшуюся внизу толпу. Горцы почти не говорили между собой, терпеливо ожидая, когда из двери выйдет Ансельм-жрец и передаст, что же стало последним напутствием тэра своему народу. Феникс подошёл к другу, неся в руках тёплую шаль. Накрыв плечи беты, омега встал рядом. — Давно они так стоят? Тирит кивнул. — Давненько. — Нальфи и Клемменс сказали, что вся крепость в страхе ждёт кончины Дархана. Он не оставил прямых наследников-альф. А его племянник не слишком популярен среди воинов дружины. Его считают откровенным трусом и за глаза зовут чванливым петухом, живущим под каблуком своего родителя-омеги. Тирит усмехнулся — Амарис имел талант располагать к себе людей и впитывать сплетни, как морская губка. За это и ценил их Наруфиль-хан: Тирита за ум, а Феникса — за умение добывать нужную информацию. — Разговорил, значит, братишек. Нардизз небрежно повёл плечом, выскользнувшим из глубокого разреза рубашки. — И особых усилий не понадобилось. Сами оказались болтливы, как сороки. У Каэлла есть внук, Каллен — рождённый от его младшего сына, но мальчишка — омега, потому бесполезен как наследник без старшего. К тому же он хром, и никому не кажет лица. — Забавное имя дали омеге, — пробормотал бета, следя за тем, как нардизз, подхватив с подноса засахаренную сливу, забирается с ногами на кровать. — На древнем наречии Севера «Калленус» обозначает ночное светило — Луну. Но древние северяне считали Луну проклятым светилом, пробуждающим чудовищ тьмы и магию, дремавшую в глубинах земли. Почитало Луну только одно племя. — И какое? В дверь постучали, прервав их разговор. В спальню втянулась целая процессия служек, несущих в руках короба и мотки ткани. Вслед за слугами появились и лёгкие на помине Нальфи с Клемменсом. Братья-омеги возбуждённо переговаривались, сверкая глазами. На вопрос Тирита, что происходит, омеги дружно объяснили южанам, что для них принесли наряды. По распоряжению Гаэлля, оба его вирича были приглашены на пир в качестве сопровождения Ат-Нараша. Приглашённым был так же и Даннар. Соскочив с постели, Феникс зашёлся восторженным щебетанием и тут же зарылся в шёлковое великолепие, не задумываясь над тем, что носить подобные одеяния тем, кто имел статус раба, не пристало. Бета удивился решению Гаэлля, но своих мыслей вслух не высказал и дал облачить себя в наряд, состоявший из чёрных штанов из мягкой шерсти, высоких сапог и белой рубашки. Когда на бету надели камзол того же цвета, что и штаны, с длинными фалдами в пол, укрывший его ноги наподобие юбки, Тирит взбунтовался, заявив, что носить подобное одеяние порядочному Хранителю не пристало. Феникс, одетый куда вычурнее в омежье нижнее и верхнее платье, да ещё и с лёгкой накидкой на хрупких плечах, поспешил к другу, лепеча, что ещё никогда не видел его таким красивым. Его восхищение успокоило бету, но лишь ради Амариса, чтобы порадовать друга, он согласился опустится в кресло, отдав свою шевелюру рукам Клеменса. Когда омега закончил колдовать над ним, Феникс, чью голову украсили многочисленные косицы, перевитые тёмно-синими лентами в тон к верхнему платью, ахнув, всплеснул руками и потянул бету к стоявшему в углу высокому зеркалу. Тирит моргнул, глядя на отражение в зеркале, показавшего ему красивого юного Хранителя, одетого в добротный костюм, с уложенными в высокий, хоть и куцый, хвост волосами. Он потянулся к затылку потрогать сложный узел из переплетения двух лент — чёрной и золотой, и с робким удивлением осознал, что выглядит достаточно соблазнительно. Этот же факт признал и появившийся на пороге Гаэлль, с одобрением обозревая произошедшую с его виричами метаморфозу. И если Феникс, облачившись в свой наряд, лишь заставил дарованную ему красоту засиять ярче, то миловидный лик беты, очищенного от шелухи мешковатых одежд, генерала откровенно изумил. — Боюсь, что мне придётся приставить к вам охрану, — произнёс вслух Ат-Нараш. — Феникс, ты выглядишь подобно цветку, встретившему появление долгожданного солнца. Нардизз зарделся принятому на Юге витиеватому комплименту генерала, изящно присев в безупречном выражении благодарности. Гаэлль перевёл взгляд на бету, смущённо теребившего пояс своего одеяния. — Тирит, ты… прекрасен. — На большее не нашёлся, но и этого хватило, чтобы заставить щёки юноши засиять румянцем от неожиданного удовольствия. Вошедший за таэтом Даннар только шумно глотнул, вытаращившись на южан. Отвечать на его жадный интерес к своей персоне Феникс не стал, делая вид, что весьма занят разглаживанием несуществующей складки на манжете, но глаза юного прелестника засверкали от мстительного удовлетворения. Гляди, сколько влезет, сотник. Да только ягодка больше не про твой роток. А нужный — нашёлся быстро, едва в комнату в поисках Гаэлля вошёл Бодвин. Рыжий воин открыл рот, чтобы сообщить Ат-Нарашу о прибытии дружинников, созванных в крепость с дальних дозоров, да так и застыл, уставившись на виричей Ат-Нараша. Феникс, заметив восхищение во взгляде альфы, хихикнул, прикрывшись ладошкой. Сотник свирепо оскалился. Бодвин, известный в крепости сердцеед, живо приосанился, красуясь перед Дарующим и Хранителем. — Это кто же такие будут? — пророкотал воин, улыбаясь во весь рот. — Мои виричи, — представил Ат-Нараш, — Феникс и Тирит. — Полного имени Амариса, памятуя о его желании сохранить свою личность в тайне, говорить не стал. — Оба находятся под моей защитой, Бодвин, а посему передай своим бойким да отчаянным дружкам, что первому, кто руки к ним потянет без моего на то позволения, ждёт бой со мной и моим сотником на мечах. Бодвин, скиснув, пробормотал, что предупреждение передаст. Даннар, подбоченившись, потянулся уложить руку на рукоять своего меча, но запоздало вспомнил, что оружия с собой не взял и хватанул воздух у бедра. Феникс огорчаться словам Ат-Нараша не стал, знал, что никакими запретами его не удержать, если уж кому голову вскружить задумал. Развернувшись к таэту, Бодвин деловито доложился о том, что их ждут на торжестве. К месту предстоящего пира Гаэлль прибыл, памятуя о том, что негоже таэту Дома Зари Пяти Холмов появляться как безродному нищему попрошайке. Его виричи сияли красотой и богатством нарядов, сотник — выправкой и горделивым видом. Завершали шествие таэта Бодвин с двумя дюжими охранниками. Сам Ат-Нараш, облачённый в строгий чёрный камзол, белую рубашку и штаны из тонкой кожи ограничился только одним украшением — фибулой из червлёного серебра, с большим, тёмным, как кровь, рубином, скреплявшим полы его плаща, откинутого за спину. Появление таэта со свитой на пороге шумевшего голосами, освещённого сотнями свечей зала, вызвало мгновенно наступившую тишину. Сидевшие за длинными столами воины, в большей массе своей альфы, потянулись встать, приветствуя Ат-Нараша. Каждый помнил, под покровительством чьего рода долгие столетия процветала крепость, и как дорог был сердцу Дархана его воспитанник. Напряжение, застывшее в уголках рта Гаэлля, растаяло, сменившись приветственной улыбкой. Его глаза то и дело вылавливали в зале тех, кого бережно хранила его память — друзей его юности, разделявших тяготы обучения у мастеров боя Каэлла Дархана, гонявших осиротевшего таэта в семь потов, воспитывая из него воина. И тех, кто стоял потом рядом, в пограничных стычках с соседями Дархана, время от времени прощупывавших, не ослабели ли горцы после разорения гнезда их таэта. Ат-Нараш двинулся по длинному коридору между столов и к нему тянулись дружественные руки, пожимавшие в ритуальном приветствии предплечье альфы, хлопавшие по плечам, по спине. Громкие голоса желали таэту долгих лет и процветания. У стола под стягами его ожидали воевода и Броган, оба встретили его стоя. В креслах с высокими резными спинками остались сидеть лишь омеги — Алатар и Ловис. Последний держал на руках свёрток с розовощеким младенцем, не старше полугода от роду. Присутствовать при оглашении «алхам минор» следовало всем членам семьи тэра, и наследник-альфа четы Нарэтов обязан был услышать, как оглашается последняя воля старшего из Дарханов. Пусть и не поймёт младенец из его речи ни единого слова. Три кресла в центре стола пустовали. Одно из кресел предназначалось для него, ещё два для Каэлла и его внука. Таэт, подняв бровь, вопросительно глянул на Галхама. — Ждём, — ответил на его не заданный вслух вопрос воевода, сметая широкую улыбку с губ. Борода здоровяка затряслась. — В последний раз увижу своего старого друга и господина на пиру. Он позвал меня к себе, о чём речь будет держать, знаю. — И что скажешь? — с деланным спокойствием спросил Гаэлль, отметив то, что своим господином он его, Ат-Нараша, не назвал. — Скажу, что шуму будет, — угрюмо отозвался воевода, оглядываясь на Нарэтов, родителя-омегу и сына, шептавшихся между собой. — Да только замнём мы этот говорок с братвой быстро. Никому не позволено оспаривать волю Каэлла Дархана, даже самим богам. Ат-Нараш усмехнулся. — И меня воли лишаешь, воевода? — И тебя, таэт, — подтвердил без тени улыбки бородач. — Знаешь ли ты, что раньше значило «алхам минор», Гаэлль? На языке наших с тобой предков? «Воля богов». Вот так-то, — воевода, похлопав его по плечу, отошёл, чтобы приветствовать прибывших воинов его дружины. Даннар присоединился к Ат-Нарашу, задумчиво глядевшему на стяги. Стяг с бегущим волком принадлежал его роду.  — Может, скажешь, чего нам ждать-то? — спросил сотник, заразившись общей атмосферой, царившей в зале. — Готовить коня под седло и меч, или же омежку искать под бок после пира? Гаэлль повёл плечом. — Коней оседлать успеем. А омег под бок, прежде не спросясь, лучше не волочь. Каждый под чьим-то покровительством ходит, хочешь голову на плечах сносить — сперва спроси согласия Дарующего, а уж потом брачную виру *за него заплати его отцу. Сотник скривился, вылавливая в толпе Феникса с Тиритом. — Слишком много хлопот. Своя рука надёжнее будет и ближе к телу. — И голову сохранит целой. — Ат-Нараш, заметив, как вытянулось лицо сотника, смотревшего за его плечо, обернулся, уже подозревая, что ему предстоит увидеть. Феникс и Тирит быстро стали центром внимания двух десятков неженатых альф. Воины начали свои ухаживания издалека, прохаживаясь у столов, выпятив грудь и поигрывая крепкими мускулами. Приблизиться ближе, когда за спинами виричей Ат-Нараша глыбой застыл Бодвин с двумя крепкими товарищами, не решались, но несколько особо смелых принялись выкрикивать южанам свои имена, стуча кулаками в грудь и поднимая во здравие двух красавцев кружки с брагой. Тирит на «ухажеров» взирал с испугом, Феникс, в отличие от беты, чувствовал себя как рыба в воде и строил глазки направо и налево. — Всю косу выдеру, — рыкнул Даннар. — Коса не твоя, не тебе и выдирать, — Ат-Нараш улыбнулся. Таэт видел то, чего не замечал сотник — того, как стрелял взглядом в сторону Даннара хитрый омега, стоило тому сосредоточиться на очередном поклоннике, поднимавшем чашу за красоту виричей Гаэлля. Однако говорить об игре омеги Гаэлль не стал. В зале вдруг разом смолкли разговоры и альфы потянулись встать со своих мест, устремив взгляды в сторону распахнутых дверей. Гаэлль ожидал появления носилок с Каэллом Дарханом, но увидел застывшую у порога невысокую фигуру, облачённую в белые одеяния. Если костюм Феникса сиял великолепием, то наряд появившегося омеги привлекал глаз чистотой линий и сложностью кроя. Лишь приглядевшись, знаток омежьей моды увидел бы богатое плетение серебряной нити, раскинувшееся по подолу верхнего платья, украшенного на поясе крохотными каплями аметистов. Такие же капли украшали нижнюю юбку, скрывавшую ноги Дарующего, голову и плечи укрывал мягкий плащ, с опушкой из горностая. Из-под капюшона по груди омеги вились дивные серебристые косы. Всё, что мог увидеть Гаэлль кроме волос были подбородок, губы и нос того, кто носил имя Каллена Дархана. За спину омеги скользнула фигура беты-домина и Гаэлль услышал за спиной слабое восклицание Даннара. Сотник узнал в обоих тех, кто стал свидетелем его неудачного завершения свидания с Фениксом. Ат-Нараш спрашивать о причине возгласа не стал — следил за тем, как фигура в белом, получив лёгкий толчок в спину от домина, слегка прихрамывая, двинулась по коридору между столами в направлении Ат-Нараша. Над столами, сопровождая Каллена, поплыл шумок. Младший из Дарханов бывать на людях не любил и ранее на пирах деда не появлялся. Гаэлль, согласно обычаю, приложил открытую ладонь к груди и склонил голову, приветствуя приблизившихся к нему омегу и его домина. — Долгих лет здравия тебе, почтенный таэт Ат-Нараш, — голос Дарующего пролился из-под капюшона единой хрустальной нотой. Каллен едва доходил до плеча альфы, и видеть тот мог лишь макушку, укрытую мягкой тканью. — И тебе благословенной жизни, Каллен Дархан, — ответил согласно этикету таэт. — Могу ли я проводить тебя к столу, магрис*? Дарующий помедлил, Ат-Нараш и не видя его лица, почувствовал, что сереброволосый растерялся. Похоже, он не часто позволял притрагиваться к себе, но руку всё же протянул и на ладонь альфы легли кончики пальцев, на удивление холодных, невесомых. Оба вздрогнули, почувствовав одновременную, пронзившую от головы до пяток, вспышку. Мгновенье — и озарение отступило, оставив после себя ошеломление, которые оба поспешили скрыть. — Вот и свиделись… Слабый голос Дархана, раздавшийся за спиной Ат-Нараша, заставил альфу только крепче сжать руку омеги и развернуться вслед за ним в сторону стола. Следовало догадаться, что внук тэра появился в одиночестве, чтобы отвлечь внимание. Каэлл не желал предстать перед своими людьми жалким обломком самого себя прежнего и быть пронесённым в носилках по залу. Дархан предпочел появиться незаметно, на руках двух верных слуг из двери, прятавшейся в стене за помостом, и встретил Гаэлля с Калленом, уже восседая в кресле. Тэр, одетый в тяжёлую шубу из соболей, скрывавшую худобу и согревающую больное тело, поднял руку, приветствуя свою дружину. Бледное лицо покрывала морось пота, но старик держал спину прямой, гордо подняв голову, увенчанную золотым обручем. Воины, встав, загремели кружками, ударяя ими по столешнице, приветствуя своего господина. Ат-Нараш, подведя Каллена к столу, кивнул тому, кого считал названным отцом. Внук Дархана, как и полагалось, присел в жесте изъявления своего почтения деду. Дружина за спинами таэта и его спутника опускалась на скамьи. Гаэлль отвел омегу к креслу рядом с дедом и Алатаром. Сам Ат-Нараш опустился по другую сторону от хозяина крепости, возле Брогана. Вновь зашумели голоса. За столами обсуждали появление Каэлла, многие увидели своего тэра впервые после злополучной охоты, что уложила Дархана в постель. Выждав, когда поднимут первые чаши и будет отдана дань первой перемене блюд, тэр заговорил вновь. Каэлл Дархан вспомнил славные битвы, пережитые им за долгую жизнь, помянул смерть своего старшего сына и уход возлюбленного омеги, напомнил о том, сколько потерь понёс каждый из сидящих. Надтреснутым, хриплым голосом тэр называл имена тех, кто покинул их, и лица сидящих за столами наполнила печаль. Закончив перечислять ушедших героев, Дархан перешёл к восхвалению тех, кому посчастливилось выжить, и воины, приободрившись, расправили плечи. Каждый, чье имя падало с уст Каэлла, светлел взглядом и получал свою порцию дружеских хлопков по плечам от соседей. Каэлл Дархан не забыл никого, показав, что болезнь иссушила его тело, но не разум и память. Закончив со вступлением, Дархан перешёл к тому, что должно было вызвать наибольшее ошеломление. — Мой путь подходит к своему концу, — голос тэра отвердел, возвращая былую силу, — но прежде чем я уйду, я должен оставить крепость и свой народ в руках достойного наследника, того, кто заменит меня и позаботится о том, кто стал мне дороже жизни. Каэлл сделал паузу — в зале повисла тишина, которую не решался прервать никто. — Позаботится о моём внуке — Каллене… — продолжил тэр. — Моём наследнике. Шум голосов, поднявшийся в зале, перекричал голос Алатара. Дарующий, вскочив, возмущённо уставился на старшего брата. — Омега не может быть наследником! — вскричал он, заходясь во гневе. Вслед за ним поднялся на ноги и Броган. — Каллен — не альфа, дядюшка! — По-твоему, ты сообщил мне новость, которой я не знал, племянник? — осведомился Дархан, впуская в голос холод. — Омега не может управлять крепостью, водить в бой дружину! — Не может, — согласился тэр, успокаивая гомон голосов в зале, поднимая руку, — но сможет водить тот, кто от его имени будет править крепостью, пока не появится следующий наследник рода — альфа, и не достигнет возраста, что позволит ему перенять бразды правления. Мой правнук, рождённый от Калена и его супруга. — Позволь напомнить тебе, милый братец, — излился ядом взбешённый Алатар, — что твой внук не получил ни единого брачного предложения и даже если бы получил, то ушёл бы в род мужа и его дети не смогли бы носить имя Дарханов! Дархан отклонился в кресле, чтобы глянуть на брата снизу вверх, да так, что тот, прикусив губу, замолчал и сел. Тэр, подняв локоть, уложил сухую ладонь на кисть сидевшего рядом с Алатаром Каллена. Омега с такой силой сжимал поручень подлокотника, что лунки ногтей посинели. Гаэлль со своего места проследил за их жестом и медленно поднялся. — Сегодня днем я сделал брачное предложение, принятое тэром Дарханом от имени его внука, — огорошил он. — Я также согласился с тем, что брак будет заключён по старинному обычаю наших предков — «дракх намар», по которому наш первенец-альфа отойдёт к роду своего родителя-омеги, после чего Каллен будет вправе или расторгнуть брак или остаться в нём и принять моё имя. Все наши последующие дети, а также дети-омеги будут принадлежать роду Ат-Нарашей и станут моими наследниками. Зал взорвался новой порцией взволнованных голосов, которые перекричал все тот же Алатар, вновь вскочив на ноги. — Этот обычай порос быльём, его не применяли веками! — Ты намерен выказать неуважение к нашим обычаям, брат мой? — вновь подал голос Дархан. Вопросил тихо, но в зале вдруг повисла тишина, прерываемая стуком кубков, опускаемых на стол. Услышали вопрос Дархана даже сидящие за дальним от помоста краем. Там же, где разместили и виричей Ат-Нараша, вместе с Даннаром и Бодвином. Рыжий воин хмыкнул, с иронией устремив взгляд вслед за остальными, к лицу праймера. Поняв, что ляпнул, Алатар испугался. Неуважение к обычаям предков было сильнейшим из оскорблений. — Нет… брат мой, — процедил он, опускаясь в кресло, понимая, что этот бой он проиграл. Дархан удовлетворённо кивнул. — Что ж, тогда, мой народ, ты услышал мою последнюю волю, — он, выпустив руку внука, поднял свой кубок, — и да продолжится пир! Память о нём я хочу унести с собой в обитель богов и героев! Сидевшие за столами воины подняли кубки вслед за своим господином. магрис* — почтительное обращение к омеге на Севере. вира* — выкуп за омегу при заключении брака.