Ущербная Луна

       Тонконогий худой омега, подобрав подол длинной рубахи, обшитой понизу красной грубой нитью, семенил по звериной тропе, сгибаясь под тяжестью большой корзины. Под небелёной холстиной на дне угнездились глиняные горшки с густой мясной похлебкой и замотанные в чистую тряпицу лепёшки с козьим сыром. Тропа вилась змейкой под сенью поросших мхом древесных исполинов с кронами-шатрами, что, переплетаясь, создавали неразрывный зелёный полог. Под изумрудным полотном, прошиваемым редкими янтарными нитями света, царил вечный полусумрак. Не слышалось ни пенья птиц, ни шелеста листвы. Стоявшие кучно деревья не давали ветру шанса разгуляться над толстым слоем прелой листвы. Омега спешил, нервно оглядываясь по сторонам, и время от времени перекладывал корзину из руки в руку. Позади Дарующего трусил старый лохматый пёс, поджарый до выпиравших рёбер. Тропа свернула к широкой просеке, впереди послышался стук топоров. Затрещали ветви, омега отдёрнулся в сторону, услышав зычный крик альфы, предупреждавшего о повале дерева, — и весьма вовремя, так как на место, которое он занимал мгновенье назад, рухнула сосна, ломая густой подлесок и кустарник. Выпустив корзину из рук, омега, вскрикнув, схватился за сердце. Вынырнувший из-за густых лап поваленной сосны Тит Столетний Дуб, глянув на глупца-Дарующего смачно выругался. — Ты куда лезешь-то, голова твоя пустая?! — Я вам обед принёс, — пролепетал омега, всё ещё держась за тощую грудь. — Ты уж реши, нам или псу, Маэл, — альфа ткнул пальцем за его спину, и Дарующий, обернувшись, обнаружил, что пёс, не теряя времени, жадно лакает похлебку из вывалившегося наружу горшка. Всполошено закудахтав, омега бросился к корзине, слыша за спиной ворчание альфы. Непутевый Дарующий был младшим супругом Тита, недавно взятым в семью и, убедившись, что тот цел, альфа вернулся к срубленному дереву. Следовало очистить его от веток и высвободить ценную древесину ствола до того, как лес накроет ночь. Навстречу Титу вышли Арвэн и двое подростков-альф, вслед за ними Гаэлль. Ат-Нараш был обнажён по пояс, одет в одни простые полотняные штаны, заправленные в высокие сапоги. Длинные волосы генерала связывал небрежно стянутый в узел кожаный шнурок. Глянув на омегу, воевавшего с рычавшим псом за их обед, альфа закинул на плечо топор. — Лошадей надо подогнать, стволы выволочь, — произнёс неторопливо, — и заканчивать на сегодня. Тит, отправив младшего из ребятишек на тропу, соглашаясь, кивнул: — Темень ляжет быстро, ещё две-три седмицы — и теплу конец. — Если холода не наступят быстрее, — Ат-Нараш, перехватив рукоять топора покрепче, принялся очищать сосну. По другую сторону ствола пристроился жилистый немолодой альфа по имени Сигур, правая рука Столетнего Дуба — чернявый востроглазый южанин, принятый поселянами за своего через брак с омегой с Севера. Обнажённые спины Защищающих блестели от пота. Оба синхронно поднимали и опускали топоры, освобождая ствол от ветвей. Не отставал от альф и Арвэн с младшим братом — Тимитом. Мальчишки обрубали за старшими ветки потоньше и складывали их на кучу. В зиму всё сгодится для печи, каждая щепка на счету станет. Неподалеку трудилась ещё одна группа поселян, слышались голоса-переклички и шум падающих стволов. Дабы под дерево-душегуба не попал кто из своих, лес валили в разных местах, а очистив от веток, волокли лошадьми на лесную проплешину к коням. Омега, отогнав четвероногого воришку, принялся раскладывать на холстине горшки и хлебины, достал со дна кусок ароматного сыра с горстью кисловатых лесных ягод, что придавали сыру особый вкус. Рядом в плошку налил сметану и устроил горшок с пшённой кашей. С гордостью оглядев накрытый «стол», омега, показав кулак сидевшему неподалеку псу, уселся на травку с веткой в руке, отгонять мошкару. Светло-карие, как мед, глаза омеги устремились к трудившимся альфам. Скользнув быстрым взглядом по спине супруга, Дарующий надолго засмотрелся на Ат-Нараша. Таэт лихо орудовал топором — в один удар отсекал толстую ветвь и вновь поднимал топор над головой. Молодой альфа, казалось, не знал усталости. Литые мышцы ходили под потемневшей от солнца кожей, словно из стали выкованные. Омега залюбовался широким размахом плеч, крепкими руками, тонкой талией, переходившей в узкие бёдра и широко расставленными длинными ногами альфы. Представив, как жарко мог бы обнять темноволосый, завалив на землю и покрыв собою, Дарующий томно вздохнул и кисло скривил рот, глянув в сторону собственного супруга. Столетний Дуб проигрывал таэту по всем статьям и любви младшему из супругов-омег уделял немного. Только старшему из своих омег — Юлису, который недавно вновь разродился младенцем-альфой, Тит отдавал всю свою ласку, хоть и некрасив тот был, и ворчлив не в меру. Маэл всегда чувствовал себя приживалой, и то, что Тит, наконец, позвал его к себе на ложе, положения молодого омеги в доме не изменило. А хотелось Дарующему стать не одним из, а единственным. И чтобы супруг на ложе звал не от того, что в течные дни болью ломает — из жалости, а каждую ночь и по любви. Вот только никому сирота Дарующий был не нужен. Своих голодных ртов в каждой семье хватало. Закончив очищать ствол, альфы остановились перевести дух, и Маэла вырвал из тоскливых мыслей голос Тита. Столетний Дуб махнул ему, и омега заметушился, нарезая хлеб и разливая похлёбку черпаком. Альфы, наскоро ополоснувшись в стоявшем тут же ведре с водой, подошли за мисками. Ели молча, кто сидя, кто стоя, наслаждаясь вкусом пищи и тягучим отходом боли в натруженных мышцах. Ат-Нараш угнездился на завалившийся от старости ствол неподалеку, без охоты проглотил пару ложек, да так и застыл, задумавшись о своём. Оставив сыновей с Маэлом, Тит, подхватив левой уцелевшей рукой свою плошку, подошёл к генералу. — Чего не ешь, таэт? Или не по вкусу, как мои омеги куховарят? — Куховарят они как надо, — пробормотал Ат-Нараш, поковыряв деревянной ложкой в вареве. — Не голоден я. Старый альфа, усмехнувшись, опустился рядом. — Ты и вчера голоден не был, и позавчера. В твои лета я и кабана съесть мог. Не голод тебя гложет, а думы тревожные. Гаэлль, повернув голову, глянул хмуро на однорукого альфу. — И о чём же мои думы? — О крепости, тобой оставленной, и о супруге брошенном. — Не я его бросил, — Ат-Нараш дёрнул ноздрями, вскипая уже было уснувшим гневом. — Мой младший сам показал, что я ему не нужен! — Дарующий дружину в бой не поведёт. И границ не защитит. — Об этом думать ему следовало до того, как на себя роль чужую брать. — Так и не забрал же себе твоего, лишь то взял, что по праву крови ему принадлежало. В седую былину на Севере и омеги правили, без своих старших, те времена давно прошли, но в памяти людской остались. Это мы Дарующих их права лишили, а наши пращуры доверять своим младшим умели. И правили те мудро, и жил при них народ в мире. Ат-Нараш, оторопев, поднял брови. Тит о том, что произошло в крепости, похоже, знал куда больше, чем предполагал Гаэлль. И хотел бы Ат-Нараш знать, откуда. Сам он, прискакав в поселение на взмыленном жеребце без малого седмицу назад, пояснять ничего не стал. Заселился на правах хозяина в одной из полуразрушенных завалюх и принялся помогать Титу Великодубровицу поднимать. Поселяне альфе обрадовались, с умелым мечником и защиту почувствовали. Вопросов таэту не задавал и Столетний Дуб. Гаэлль был в своём праве и на своих землях, где они были гостями. — Жизнь у омег тяжкая, — важно продолжил однорукий, — детей рожать да растить, дом поддерживать, семью кормить, нас из боя ждать. В войну они первыми насилие познают, и первыми гибнут, а надо — рядом со своими альфами с оружием встанут, детей бороня. Дарующие — очаг и плечо, дом и щит наш, гнездо, в котором нас ждут, куда бы нас судьба не забросила. Их уважать надобно и любить, на что они тем же ответят. Ощутив, в чей огород был камешек брошен, таэт нахмурился. Не понимал Тит того, что в семьях господ отношения между омегами и альфами совсем по-иному строились. Да вот только кто сказал, что это правильно? — Не обиду свою лелей на то, что омега попался тебе с характером, а о землях и людях думай, что на тебя надежду имеют великую, — старый альфа, поучая, не забывал налегать на похлебку. Лишнего времени на болтовню не было. — Так что, хоть и рады мы тебе тут, таэт, да только не твоё это место. Не селянин ты, а воин. Гаэлль усмехнулся: — Помощь моя, значит, не нужна? — о том, что земли, как и погорелое поселение, ему принадлежали, упоминать не стал. Добравшись до дна миски, Тит отёр жир с губ подолом рубашки. — Лишними руки не бывают, но куда больше ты своему народу послужишь, замок предков подняв. А для этого, как ни крути, тебе помощь супруга нужна. — Только звонкая монета Дарханов, — угрюмо поправил Гаэлль, поднимаясь. Однорукий альфа смотрел на него, не спеша встать на ноги. — Наследников тебе звон злата не дарует, а только тот род крепок, в котором смена отцу растёт. О наследниках Столетний Дуб разговор завёл зря, вызвав у Ат-Нараша раздражение. И этого Гаэлля лишили, отдав в мужья омегу, что так и не расцвёл. Но о малой вероятности появления наследников альфа говорить не стал, плеснул остатки похлебки псу под куст и вернулся к своему топору. Тит, вымокнув юшку куском хлеба, вытер плошку до блеска горбушкой и, отправив всё до крошки в рот, поковылял следом. Вскоре на проплешину прибыла ребятня с лошадьми, тянувшими волокуши — длинные сети из пеньки и полос кожи. Альфы принялись выкладывать на них стволы полегче. Гаэлль, следя за работой поселян, в происходящее не вмешивался. Тут у людей Столетнего Дуба было куда больше сноровки и опыта. Натянув рубаху, мгновенно прилипшую к мокрой спине, таэт стоял в стороне, опираясь на длинный шест, готовый помочь, если потребуется, силой. Нагрузив волокуши, лошадей повели по тропе, погоняя кнутом и криком. Ещё не отъевшиеся тощие лошадки жалобно ржали, натягивая удила. Арвэн, появившийся из кустов, подвел к таэту его жеребца. Верный, в отличие от тягловых, выглядел сытым, шерсть вороного лоснилась от здоровья и силы. Устроив топор в петле у стремени, Гаэлль с усилием сел в седло. В теле не было мышцы, что не ныла бы от боли. Лес валили уже третьи сутки, спеша до холодов закончить ремонт домов и возвести частокол вокруг поселения. Хоть и хлипкая, но защита от возможного врага и лесного зверья, что, потеряв всякую осторожность в зимнюю пору, слишком близко подходило к человеческому жилью в надежде утащить козу или ребёнка. Именно так в прошлую зиму поселяне потеряли двоих детишек. Тех прямо от порога уволокли в лес ошалевшие от голода волки. В эту зиму Тит был намерен не повторять своих ошибок и, по совету Гаэлля, решил окружить Великодубровицу стеной. Обратно вернулись в ранних сумерках. Встречать волокуши и альф вышло всё поселение, но застрял Гаэлль взглядом не на омегах с детишками, а на затесавшемся в толпе Галхаме. За спиной воеводы, рядом с лошадьми, разместились на колодах пятеро воинов из Горного гнезда и Даннар. Гаэлль покосился на трусившего рядом в потёртом седле каурого жеребчика Тита. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что о его местонахождении в Горное гнездо сообщил Столетний Дуб. Тронув бока Верного пятками, Гаэлль направил коня к воеводе. — Рад тебя видеть в добром здравии, таэт, — Галхам Ратт прошёлся по нему взглядом. — Гляжу, ты совсем с местными слился. Гаэлль, оглядев себя, пожал плечами: — В лес по дрова в кольчуге не ходят, Галхам. — Оно верно, — согласился воевода. — Свежий воздух и простая жизнь пошли тебе на пользу. Пригласишь в свой новый дом? Таэт нахмурил брови, почувствовав в его тоне усмешку. Новый дом… Увидев пристанище Ат-Нараша — кособокий домишко, состоявший из одной-единственной уцелевшей комнатушки, с брошенной в углу копной сена, Гаэлль и вовсе посмешищем станет, потому от чести принять у себя гостей отказался. — Здесь поговорим, — буркнул он, покинув седло и бросая поводья Верного подбежавшему мальчишке. Он прошёл мимо Даннара, не удостоив средиземца взглядом. На сотника немалую обиду держал за то, что тот на поиски его не бросился, предпочтя за стенами крепости отсиживаться. Сотник совсем пригорюнился. Оставив за спинами поселян, Гаэлль развернулся к воеводе, складывая руки на груди. — Что хотел сказать — говори, — велел он, — а потом возвращайся обратно. И этого предателя с собой, — он кивнул подбородком в сторону сотника, — забери. — Ты не горячись, парень, — Ратт поднял руки, показывая «не враг тебе — друг». — Это я велел Даннару за тобой не ехать. Остыть тебе надо было. Подумать, побыв одному. Да, видать, гнева в тебе ещё много. — Раз много, то зачем разговор вести? — Ты нужен дружине в крепости, как и супругу своему. Гаэлль зло хмыкнул. — Вот уж кому и вовсе не нужен, так это своему младшему. — Сам подумай, какой позор ты на него навлёк, бросив, считай, у алтаря. — Куда дальше зашли, — едко возразил таэт, — до брачного ложа добрались… — Я там был — помню, — сурово перебил воевода, — да только и ты забыл, слишком долго на Юге обитая, что, не прожив под одной крышей с супругом положенной седмицы, ты показал всему честному народу, что Каллен тебе достался не сохранившим омежьей чести. Гаэлль запнулся. Об этом и вправду запамятовал. В течение семи дней после благословения брака богами альфа мог покинуть супруга-омегу, если обнаружил, что Дарующий старшему супругу достался опороченным. Обиженный поступком Каллена, Ат-Нараш о последствиях своего ухода из крепости не подумал и лишь теперь осознал, что натворил. — Каллен свою честь берёг, — признал таэт, ощутив укол раскаяния, — надо будет, перед богами подтвержу его чистоту. — Очистить доброе имя Каллена ты сможешь, только возвратившись к супругу и позвав на ложе. Гаэлль, — воевода подступил ближе, — место твоё не здесь, а в крепости. С мечом в руках, а не за плугом. Дружина с твоим уходом ропщет, отказывается руку наследника-омеги признать, а народ твой возвращения на родные земли ждёт. И ты, и Каллен нуждаетесь друг в друге, и если уж не суждено вам жить в любви, то хоть союзниками станьте, опорой друг другу. Союзниками… А ведь именно это Каллен и предлагал Гаэллю. Ат-Нараш вздохнул, устремив глаза за спину Галхама, туда, где переминался с ноги на ногу Даннар. Сотник, словив его взгляд, воспрял, но быстро сдулся, поняв, что таэт смотрит в его направлении, но сквозь него. А глядел генерал туда, где за холмами лежал в развалинах его дом — Дар Гаррион. Вылизанные огнем и опалённые горем стены. Перед его внутренним взором промелькнули лица родителей и братьев, смеющиеся, счастливые. Долгие годы он старательно заполнял ими память, чтобы вытеснить совсем иные воспоминания, в которых его кричавшему от горя родителю-Дарующему наматывали косу на кулак, а мёртвые омежки-близнецы лежали на полу, раскинув голые ноги, в ночных рубашках, задранных до шеи. — Возвращайся в крепость, — бросил он, не глядя на воеводу. Галхам открыл было рот, но так и не произнёс ни слова. Куда устремился мыслями таэт, понял и без слов. Развернувшись к своим людям, старый воин отдал приказ сесть в седла. Даннар до последнего выжидал, что побратим, передумав, позовёт его остаться. Но Ат-Нараш не проронил ни слова, и сотник последовал за воеводой. *** Весь обратный путь к крепости воевода и двигавшийся рядом с ним средиземец молчали, огорчённые провалом миссии. Под стены горной твердыни добрались уже на рассвете, сделав остановку для короткого отдыха в Дозорной башне. Вернувшихся дружинников на крыльце господского дома ожидал Ансельм. Убедившись, что таэта с ними нет, жрец опустил плечи. — И слушать не стал, — ответил на его не заданный вопрос воевода, проходя мимо. Ансельм, вздохнув, последовал за ним в дом. Внутри стен царила тишина раннего утра. У входа застыли на своих постах двое воинов, охранявшие покой наследника. Отдав шлем одному из дружинников, воевода повлёк за собой жреца на омежью половину. Каллен не спал, ожидая их появления, стоя у открытого окна. Как и Ансельм, он уже успел убедиться в том, что переговоры Галхама с Гаэллем провалились, и встретил альфу с бетой, не сумев скрыть разочарования на бледном осунувшемся лице. Домин Дархана расположился у стены, сложив руки, не спуская глаз с наследника. У стола суетился Тирит, расставляя блюда со скромным завтраком, в центр поставил кувшин с вином и кубки. Воевода, пройдя к Дархану, почтительно преклонил колено и поднялся, услышав тихий голос омеги, велевший ему встать. — С неудачей мы вернулись, магрис, — виновато развёл руками альфа. Каллен напряжённо качнул головой, пустив блики света по серебряным прядям волос, забранных в высокий хвост. — Благодарю тебя, воевода, за то, что выдержал неблизкий путь, постаравшись примирить меня с супругом. — Видать, рано в путь тронулся. Не отлегло ещё гордецу… — Он вправе на меня сердиться, — оборвал его Дарующий, — жалею лишь, что не дал Гаэлль мне времени объяснить свой поступок. Скажи мне… — Дархан не сдержал тоскливой дрожи в голосе, —…во здравии ли мой супруг? — Судя по всему — во здравии, — воодушевившись, ответил воевода, ловя жадное внимание в глазах наследника, — поселенцы приняли его, как защитника и господина. Он сыт, с крышей над головой, крепок телом и духом. — И… с кем же он делит крышу? — Каллен вжал ногти в ладони, боясь услышать то, что разобьёт его отчаянно колотившееся сердце. — Сам живёт. Жильё нехитрое, стены да провалившаяся крыша, — воевода сгустил краски, давя на омегу, — есть ему Дарующие приносят сердобольные. Пока холодов нет, и такое жилище сойдёт, а вот как зима подступит… не знаю, здрав ли будет за дырявыми стенами. — Помоги, Галхам, — Каллен, сорвавшись, шагнул к воеводе и уткнулся лицом в грудь альфы, — верни его… — взмолился он, уцепившись в холодившую щёку кольчугу. — Не прощу себе, если загублю Гаэлля, пусть и гордость мою ломает… Отдам ему треклятый перстень, только бы вернулся! — Погоди отдавать, — пробурчал воевода, бережно сгребая хрупкого омегу в медвежьи объятия. — Пусть сам осознает, чего хочет. И бычью свою шею научится сгибать, ему полезно будет. — Он не согнёт, — всхлипнул Дархан, — да и не нужно мне этого. Другого хочу — чтобы видел не кровь мою, а меня самого! Устыдившись охватившей его слабости, омега выбрался из рук воеводы и отвернулся к окну. — Сегодня днем я объявлю крепости своё решение, — с глухой обречённостью выронил он, глядя на поднимавшееся над зубцами горных вершин солнце. — Ради воцарения спокойствия в стенах отчего дома я передам правление тебе и Ансельму, Ратт, а сам уйду в Храм Вдовых. Если до зимы Гаэлль не вернётся в крепость, я останусь при храме навсегда. После моей смерти моим наследником станет сын Брогана и Ловиса. — Разве о подобном решении ты не должен сперва посоветоваться со мной, младший? — Осипший голос, прозвучавший в тишине, последовавшей за словами Дарующего, заставил Каллена стремительно развернуться. На пороге спальни стоял покрытый пылью с головы до ног Гаэлль. Альфа, проведя в седле всю ночь, чтобы нагнать отряд воеводы, безмерно устал, однако зелень глаз пылала живым огнём, затянув в свою глубину взгляд наследника. — Я желаю поговорить со своим супругом, — прокаркал альфа наблюдавшим за встречей супругов лишним глазам и ушам. Ослушаться его не осмелился даже Салем. Таэт закрыл дверь и с лязгом опустил щеколду. Дархан стоял, борясь с дыханием, что рвало грудь. Ат-Нараш возвратился в крепость, но что принёс с собой — его спасенье или погибель, Дарующий узнает, только когда тот заговорит. А молчание, повисшее между ними, всё затягивалось, раздирая его душу. Гаэлль наконец оторвался от двери и направился к столу. Налив вина в кубок, альфа прочистил горло, сглотнув с вином скрипевшую на зубах грязь, и, развязав тесемки, небрежно сбросил плащ на пол. Проследив за его жестом, Каллен поднял голову. — Я велю приготовить тебе купальню, — выронил Дарующий, прерывая тягостное безмолвие. Гаэлль усмехнулся, потянувшись плеснуть новую порцию вина. Его младший пытался заботиться о нём и держался храбро, головы не опуская. Не таким он ожидал встретить отчаявшегося омегу. Альфе хотелось злиться, забросать обвинениями в непочтении и вероломстве, вот только испытывал он одну усталость. Ночные скачки измотали его, но и позволили многое обдумать. Они действительно нуждались друг в друге, и раздери его Тёмный, если он упустит шанс возродить земли предков. Ат-Нараш поднял взгляд на омегу. В аметистовых глазах Дарующего плескалось волнение, добротно смешавшееся с робкой надеждой. В память вскользнуло воспоминание о мягкости его губ, податливости хрупкого тела, утопавшего под ним на широком брачном ложе. Альфа осознал, что оказался рядом с Дарующим, уже прижимая его к себе, и задрал подбородок тихо охнувшего омеги костяшкой согнутого пальца. Гибкий стан влип в него, лаская теплом, томя вспыхнувшим желанием, и Гаэлль выпустил его из объятий, отступая к столу. Каллен смотрел на него, не произнеся ни слова. Лишь руки прижал тылом ладоней к груди, словно хотел оттолкнуть, но так и не решился. — Дружина за мной, — прохрипел Ат-Нараш, отворачиваясь к нему спиной и хватаясь за кубок — занять делом руки, что так и норовили вновь притянуть омегу к себе, напоминая, чей Каллен Дархан отныне и на веки вечные. — Лезть в дела воинские ты не будешь. — Не буду, — Дарующий слышал его через шум в голове, — дружина твоя. — Я не закончил, — прервал Гаэлль. — Я оставляю за собой единоличное право назначать командиров и формировать дозоры и отряды. А также хочу получить твоё согласие на то, чтобы брать из казны столько монет, сколько потребуется, чтобы засадить жизнью земли Дома Зари. Заметив, что омега шевельнулся, Гаэлль, развернувшись, упёр в него немигающий взгляд. Именно такими были условия сделки, заключённой Каэллом и Гаэллем, однако договор включал определённую сумму. Ат-Нараш требовал куда большего. Губы Дарующего исказило горьким изгибом. Таэт напомнил ему, что их брак не что иное, как сделка. — И ещё, — продолжил альфа, не дожидаясь его ответа. — Ты станешь делить со мной ложе в течение всей зимы и последующей за ней весны. Не отказывая, по первому моему зову. Если за этот срок нам не удастся зачать дитя, я оставлю тебя в покое, позволив вести жизнь, какую ты вёл до того, как надел брачный браслет, и заведу наложников. При доме их держать не буду, дабы не оскорблять тебя их присутствием. Щёки Каллена вспыхнули краской, тут же отразившейся яркими искрами в глубине глаз. Его омега умел сердиться, и альфа задрал уголок рта. — Можешь завести наложников хоть сейчас… — процедил Дархан. — Благодарю тебя за сговорчивость, — перебил Ат-Нараш с широкой ухмылкой. Гнев наследника был бальзамом на рану, нанесённую пережитым в склепе унижением. — Однако от необходимости проводить со мной ночи, принимая в себя моё семя, это тебя не спасёт, Каллен. Подумай о том, что, родив наследников как роду Дарханов, так и Ат-Нарашей, ты сможешь избавиться от меня раз и навсегда. Прозвучало, как насмешка, но Дарующий напоминать о том, что так и не познал ни единого цветения, не стал. Ради сохранения мира в крепости он пойдёт на всё. И если уж желает старший супруг истерзать его напрасными попытками завести наследника, Каллен стерпит и боль, и стыд. — Я принимаю твои условия, таэт Ат-Нараш, — вымолвил он. — Гаэлль, — поправил альфа. — Рад, что ты способен проявлять благоразумие, младший. А о Храме Вдовых забудь. Не ступить твоей ноге, Каллен, через порог Гиблого дома*. Я этого не позволю. Посчитав разговор оконченным, альфа, отставив кубок, направился к выходу. Распахнув двери, Ат-Нараш проследил за тем, как прыснули в стороны толпившиеся у створок в надежде подслушать разговор супругов Ансельм, Салем и Тирит. Воевода стоял у противоположной стены. Галхам Ратт терпеливо ждал, когда сможет удовлетворить своё любопытство, расспросив самого таэта. Здесь же кружил и Алатар, прослышавший о возвращении Ат-Нараша в крепость. Подхватив воеводу, Ат-Нараш, не оглядываясь, направился к выходу из дома. У него осталось ещё одно, не менее важное, дело. В молчании миновав двор, альфа вошёл в размещавшиеся за конюшнями казармы, где жили молодые дружинники, не успевшие обзавестись семьями. Тут таэта ждали воины, и дружина встретила его появление приветственным гулом. Присутствовали здесь и те, кто отказались повиноваться наследнику во главе с Бодвином, выступившим самым ярым защитником попранных прав Ат-Нараша. Молодой альфа первым протолкался сквозь ряды альф, готовый преклонить колено перед своим господином, но отступил назад, увидев его предупреждающе поднятую руку. Бросив взгляд за плечо Гаэлля на воеводу, Бодвин потушил улыбку. Ат-Нараш обвёл притихший люд сумрачным взглядом. — Правду ли я услышал о том, что воинство дома Дарханов, покрыв себя позором, отказалось повиноваться наследнику тэра Каэлла? — бросил зычно. — А так же то, что нашлись те, кто позорил имя моего младшего, посмев подвергнуть сомнению его омежью честь? Тишина, повисшая после слов Ат-Нараша, прервалась покашливанием воеводы в кулак. Галхам, отловив потрясение и смущение на лицах самых горячих «бунтовщиков», скрыл в густых усах своё веселье. Ат-Нараш потянул из ножен родовой меч.  — Найдёт ли в себе храбрость брехливый пес, опорочивший имя моего супруга, выступить передо мной и повторить свою ложь? Густо покрасневший Бодвин, оравший о своих «подозрениях» больше всех, вдруг оказался в одиночестве. Воины суетливо отступили назад, уходя от близости меча разгневанного альфы. О том, с каким мастерством тот владел искусством мечника, каждый был наслышан. Рыжий альфа, оглядевшись, бухнулся в ноги Ат-Нарашу: — Прости нас, таэт, — взял на себя вину за всех Бодвин, — не со зла языками трепали, о твоей участи беспокоясь… — О себе я сам позаботиться могу, — холодно оборвал таэт, не спеша вкладывать меч в ножны. — И непослушания воле наследника не потерплю. Кому не угодно шею перед ним согнуть — ворота крепости настежь открою, а кто свой лживый язык на привязи держать не умеет — с плеч голову снесу. Услышала ли меня дружина? — Услышала, — ответил за своих воинов Галхам. — А ты, — Гаэлль опустил глаза на так и стоявшего на коленях Бодвина, — завтра на рассвете с посохом боевым ко мне явишься. Бой со мной держать будешь. При свидетелях. Бодвин, издав короткий выдох, покорно согнул голову. Того, что поединка за честь младшего Ат-Нараша ему у таэта не выиграть, знал, но уж лучше быть избитым, чем со снесённой головой. Гиблый дом* (автор.) — иносказательно о Храме Вдовых. Жесточайшая строгость уклада быстро приводили омег к смерти. Фактически, туда приходили умереть, ибо были не нужны своим семьям.