Ущербная Луна

Ветер остервенело рвал плащ из рук, то и дело набрасывая пряди волос на лицо Тирита. Обутые в старые башмаки ноги беты оскальзывали на слое грязи, нанесённом с дождём на мощённую улочку. Поминая про себя переменчивую погоду и наславших её немилосердных богов недобрым словом, он спешил к господскому дому мимо каменных домов с наглухо закрытыми ставнями и запертыми на крепкие засовы дверьми. На опустевших улицах не лаяли псы, не лилась людская речь, лишь изредка в подворотнях мелькали фигуры, затянутые в сталь — дружина обходила крепость, сторожа появление лазутчиков врага. Тирит возвращался со стен крепости, неся последние новости от Галхама. Воевода засел в дозорной башне, с прошедшей ночи зорко следя за кочевьем, взявшим горную твердыню Дарханов в осаду. Уже два дня над крепостью висели сизые тучи и лил дождь, не добавлявший оптимизма её защитникам. Кочевники непогоды, казалось, не замечали. Противник строил осадные башни, точил мечи и копья, насаживал наконечники на стрелы, готовясь к штурму. Грозный бой барабанов не утихал с ночи, до предела натянув нервы тех, кто укрылся за стенами Горного гнезда. Новостей от дружины, ушедшей с Ат-Нарашем, они так и не получили. Ни с чем вернулись и посланные на поиски пропавшего отряда рыскачи на гриффах. Горное гнездо застыло в тягостном ожидании штурма, а в господский дом пришла новая беда — Каллен внезапно слёг в постель, сотрясаясь в тяжёлом кашле, сгорая от жара, гулявшего по телу. Несмотря на болезнь, наследник требовал, чтобы ему ежечасно доставляли доклад от воеводы и не скрывали от него положения дел. По поручению Дархана и метался бета между господским домом и стенами крепости по опустевшим улицам, утопавших в ручьях, наплаканных небесами. На северной дозорной башне зазвучал колокол. Бета остановился, прислушиваясь. Один удар бронзового языка означал, что всё спокойно, два — следует взяться за оружие, три — штурм крепости начался. Каждый был оповещён о том, что должен делать в случае, если враг проникнет за стены. Горцы знали, что неприступных крепостей не существует — были научены горьким опытом долгих междоусобных воин. Север никогда не знал покоя. Тирит склонил голову к плечу, весь обратившись в слух. Звон не повторился. Длинно выдохнув, он продолжил свой путь, думая о том, о чём думали сейчас под каждой крышей — отряд Ат-Нараша должен был давно вернуться в крепость или послать гонца, сообщив о причинах задержки. Но не произошло ни того, ни другого. Накануне днём, когда солнце вошло в зенит, Каллен вновь велел послать в глубь долины Махеоллас дартан всадников на гриффах для поиска дружины, но начавшийся ливень загнал разведчиков обратно - отяжелевшие от воды крылья гнули гриффов к земле. Добравшись до крыльца, Тирит замолотил кулаком в тяжёлую дверь. Открывший ему дружинник отступил в сторону, впуская продрогшего бету в тепло дома. Отряхнувшись, как пёс, Тирит сбросил капюшон. Мокрый плащ неприятно оттягивал плечи. Альфа спросил, всё ли спокойно на стенах. Бросив короткий ответ, бета, прихрамывая, направился к омежьей половине — раскисшая кожа ботинок безжалостно натёрла босые ступни. Уже завернув за угол, он, сбросив показную бодрость, стянул ботинки и пошевелил мокрыми пальцами. Побегает ещё в сырых башмаках под проливным дождём, и сам сляжет рядом с наследником. Подумав, он решил заглянуть в кладовые, явиться пред светлые очи Каллена босым не хотелось. Перед дверью в спальню наследника Хранитель всегда нервно приглаживал волосы, придирчиво осматривал одежду и дышал в ладошку, проверяя свежесть дыхания. Выглядеть перед Дарханом хотелось значимо и, что греха таить, привлекательно. Пусть и не тягаться ему в стати с Ат-Нарашем. До кладовых добрался, миновав выход во внутренний двор и купальни для слуг. Кладовщик, занятый подсчётом корзин с сушёной рыбой, выслушав его просьбу, придирчиво осмотрел расползшиеся по швам ботинки, но виричу таэта не отказал, велел выбрать себе обувку и поставить закорючку в большой хозяйственной книге. Для отчётности. Тирит с горделивым видом расписался в книге собственным именем — грамоте был обучен. Имя своё писать умел на трёх языках, включая язык Севера. Поставив жирную черту под именем, по обычаю Юга, бета поспешил к кладовым. Наследник ждал от него новостей. Спёртый воздух кладовых был наполнен запахами кожи, мехов и железа. Плетённые корзины, поставленные у стены, наполняли древки стрел. Смазанные для сохранности козьим жиром мечи лежали на полках, укрытые холстиной. Копья и алебарды, сложенные в шалаши, грозно поблёскивали заточенным металлом. Миновав оружейную, Тирит углубился в ряды с сундуками. В них хранили тёплые плащи, кожаные нагрудники и башмаки с сапогами: всё, что позволяло держать дружину в довольстве, боеспособной. Дарханы были хозяевами радивыми. Открыв самый большой из сундуков, бета принялся разбирать ворох обувки. Сапоги для альф сразу откладывал в сторону — были слишком велики. На дне обнаружился мешок с обувкой поменьше, украшенной вышивкой, мехом и бусинами — омежьей. Её Тирит так же, не колеблясь, отставил в сторону. Выудив следующим пару крепких ботинок подходящего размера, бета удовлетворённо хмыкнул. Захлопнув крышку сундука, Тирит натянул обнову. — Вот теперь дело другое, — пробормотал под нос и тут же вскинул голову, услышав голоса. Звуки доносились из коридора. Узнав тонкий высокий голос Алатара и ворчание Брогана, бета шмыгнул за нагромождение сундуков. В кладовые вошли оба Нарэта. Из своего убежища Тирит проследил за тем, как угрюмый, и явно страдавший от похмелья Броган, подойдя к мечам, выбирает себе оружие. Перебрав несколько добрых клинков, раздражённо отказался от каждого и брезгливо задрал губу. — Всё непотребное, простому дружиннику пойдёт, а не тэру. — Тэром ты пока не стал, — праймер с неодобрением следил за сыном, — и вряд ли им станешь, если кто узнает, что ты под хмелем отцовский меч потерял. — Меч я найду, — буркнул Нарэт. — Если твои лизоблюды помогут. — Чтобы я о твоём позоре прислуге напел? — сварливо осведомился омега. — Чернить имя рода не стану и тебе не позволю. Сам пропажу ищи в месте, где браги налакался. Вместо того, чтобы на стенах стоять рядом с дружиной — народу показать, что на тебя положиться могут! — У меня беда, родитель. Пить право имею. Мой первый наследник… — Первый, да не последний, — оборвал Алатар. — А ошибку Ат-Нараша использовать надо с умом. Об этом думай, — омега, вытянув тонкую руку из широкого рукава, ткнул перстом сына в лоб. — Рамир — твоё первое дитя, но подумай сам, сколько таких ещё омеги нарожают. Каждый будет мечтать родить тебе наследника, как только ты возьмешь крепость под свою руку. Тэру не откажет ни один род, лучшего из Дарующих возьмёшь, какого захочешь! — Хочу только одного… — Каллен тебе не нужен, — оборвал Алатар, зная, на ком завяз Броган. — Наследника он тебе не даст. — Слышал уже, — мрачно буркнул альфа. — Да только ты пел, что и не расцветёт Каллен, а его стоны под Гаэллем только глухой не слышал. Обзаведётся Дархан брюхом, и всем нашим планам конец. — Не обзаведётся, — отмёл Алатар. — А если и понёс, то дитя на свет живым не появится. Сам не знает, какого врага рядом с собой держит. Уж столько им отвара травы пустоцвета за годы выпито, что если и обрюхатит его Гаэлль, то наследника ему не выносить. Об ином думай, Броган, — омега потянулся к щеке сына, — лидером тебе следует себя показать. Иди на стены, народ вокруг себя собери, покажи, что в тебе течёт кровь Дарханов! Расскажи люду, что крепость к беде привёл Гаэлль, уведя дружину в погоне неизвестно за кем и зачем. А младший его, потакая супругу, слишком слаб оказался, чтобы народ свой укрыть от напасти. — Слушать меня не станут. — А ты повторяй, пока не станут внемлить. Мой голос тоже последним не станет. Дарующие ко мне прислушиваются, никто из них овдоветь не желает. Каждая смерть Защищающего на плечи Каллена с Гаэллем ляжет. Уж я об этом позабочусь. А твоё дело на стене стоять — истинным защитником себя народу подать. Броган внимал родителю, насупившись. — Под стрелы кочевья меня посылаешь, родитель? А если Орда крепость возьмёт? — Не возьмёт, — омега оскалил мелкие жемчужные зубы, — за стены Горного гнезда ещё не один враг не прошёл. Докажи мне, сын, что моё чрево не труса выносило, а альфу, достойного крепость под себя подмять. Встань на защиту родного гнезда, стань Дарханом! Или мне вместо тебя меч в руки взять? Багрянец, приливший к щекам альфы, покрыл лицо Брогана пятнами. — Не стыди, родитель. Алатар задрал подбородок. — Отвоюй своё, сын. Хватит под полой моего платья сидеть. Броган, оглядевшись, потянул с полки меч, сунул в ножны и тяжело опустился на колени. — Благослови, родитель. Дарующий, нагнувшись, обхватил лицо Нарета в ладони и соединил с ним губы в далеко не родительском поцелуе. Броган с рыком обхватил тонкий стан омеги и тут же выпустил, поднимаясь на ноги. Они покинули кладовые вместе, и Тирит выскользнул из своего убежища. Усмиряя стук бешено колотившегося сердца, бета выбрался в коридор. Оба Нарета исчезли и он в задумчивости закусил губу. Об услышанном следовало немедля донести наследнику, но перед этим он поговорит с Амарисом. Нардизз вырос среди заговорщиков и с молоком родителя впитал страсть к интригам. Был незаменим там, где следовало понять чужую игру. Приняв решение, бета направился к омежьей половине. У комнат Дархана его первым встретил обеспокоенный Амарис. Омега вышел из спальни наследника в сопровождении беты-служки, державшего в руках медный таз, накрытый куском полотна. — Каково состояние наследника? — с тревогой спросил Тирит, покосившись на таз. В содержимом не сомневался — тянуло кислым и тошнотворным. — Совсем ослаб, — нардизз усталым жестом откинул растрёпанную косу с плеча на спину, — горит весь и даже воды удержать в себе не может. Салем говорит, что в горах частенько хворь омег косит, когда дожди седьмицами не прекращаются: животом слабнут и грудью. Но Каллен сильный, он справится. Пойду отвару ему принесу на медунице. Да и рубаху сменить надо. Амарис огладил ладонью несвежее, измятое бессонной ночью домашнее платье. — Показаться кому в таком виде — стыдоба. Вернётся Даннар, не хочу, чтоб таким меня видел. — Если вернется твой сотник, не на тебя смотреть будет, а на врага, что под стенами крепости засел, — буркнул бета. — Поговорить нам надобно. С глазу на глаз, — добавил, покосившись на служку. Тот едва уши не вытягивал, слушая их разговор, чтобы потом исправно донести Алатару. Амарис кивнул с пониманием: — В купальнях, как сядет солнце. Закончив разговор, каждый поспешил по своим делам. Тирит вошёл в спальню наследника. Внутри было жарко натоплено, пахло травяным отваром — Салем поил Каллена настойкой из чаши. Сделав несколько глотков, Дарующий откинулся на подушки, кутаясь в подбитое мехом домашнее платье. Лицо наследника осунулось, скулы заострились, под глазами поселились тени. Заметив застывшего у порога бету, Каллен сделал ему знак подойти. — Рассказывай, — велел он. — На стенах всё по-прежнему, — бодро доложился Тирит, — дружина готова отбить атаку. — А кочевники? Тирит покосился на домина, тот отставив чашу, сложил руки на груди, глядя на Хранителя. — Оружие готовят и осадные башни строят, — правду скрывать не стал. — Галхам говорит, что ночью рыскачей под стены засылали, прощупывали слабые места. — И где у нас самое слабое место? Домин, зная, что вопрос адресован к нему, разомкнул губы: — Западная стена. После землетрясения кладка дала трещину, стала проседать. Укрепили как могли, но то, что видим мы, видят и кочевники. Там на штурм и пойдут. — Мы к этому готовы? — спросил Каллен, помолчав. О проблеме со стеной ему не сообщали, о чём ещё предстояло поговорить с воеводой. Старик упрямо продолжал ограждать его от всего, что могло вызвать волнение у хрупкого омеги. Таковым Каллен себя не считал. — Дружина своё дело знает. Но недооценивать находчивость противника не стоит. Кобылий народ воевать умеет. Пусть они ещё не взяли ни одной крепости, однако трепали Север набегами не раз. Каждая стычка с нами учила их новому. Каллен прослушал его, кусая губы. — Нам нужна помощь, — выдохнул с кашлем, как только домин замолчал. — Стены Горного гнезда высоки, но дядюшка был прав — мой старший увёл с собой большую часть дружины и нас слишком мало, чтобы дать достойный отпор, если кочевники сумеют проникнуть за стены. Салем хмыкнул, ломая рот горьким изломом. — Гонцов послали, только на помощь соседей я бы не рассчитывал, давно прошли времена единения Севера. Бесконечные войны оставили после себя ссоры и кровную вражду. Теперь каждый сам за себя. Услышав об Орде, князья и таэты замкнутся в своих крепостях. Никто не придёт на помощь Дарханам. Твой дед не имел союзников, всегда держался особняком. Ближайший к нам милрд земель — князь Шэррана, а он будет только рад падению Горного гнезда. Твой дед немало сала ему за шкуру залил своей вольницей. Положиться мы можем только на себя и возвращение дружины с твоим старшим. — Которому давно следовало появиться у крепости, — не сдержавшись, встрял Тирит. Каллен повернул голову к бете, заботы проложили складку на переносице омеги. — Он вернётся, Тир, — мягко произнёс он. — Альфы и их величие, — ярился бета, — они всегда слышат только себя самих! — Тир… — предупреждающе осёк его домин. — Сходи в купальни, скажи, что магрису Каллену нужно омовение принять. Пусть приготовят масла, чтобы размять отяжелевшие мышцы и выбери самого опытного из банщиков, с нежными руками. — Я сам всё сделаю, — буркнул он, — меня учили не только передавать приказы. Хранитель, бросив свой укор, покинул спальню. Каллен со вздохом расправил одеяло на животе. — Ты слишком суров с ним. Тирит — верный друг. — Влюблённый в омегу, что уже отдан старшему, — домин его веры в Хранителя не разделял. — Думаешь, что это замечаю только я? То, как он смотрит на тебя? Дархан отвернул лицо. — Тирит знает своё место. — И каково оно? — Оставим этот разговор, — сказал наследник тихо, но твёрдо. — Тир и Ами отныне — одни из нас. И останутся в крепости так долго, сколько того сами захотят. — Как пожелаешь, магрис. Домин своего недовольства не скрывал, к виричам Ат-Нараша продолжал ревновать. Но понимал, что пришло время отступить, примирившись с присутствием двух чужаков-южан рядом с Калленом. Дархан вновь закашлялся, прижимая к побелевшим губам платок. Салем, встрепенувшись, шагнул к чаше с настоем. — Выпей, станет легче. Омега послушно принял чашу. В распахнутом вороте нательной рубахи проступили выпиравшие сквозь кожу омеги кости ключиц. Бета покачал головой — Дарующий таял на глазах. Сделав глоток, Каллен, тяжело дыша, откинулся на подушки. Оба замолчали, каждый не желал начинать разговор о том, что произошло с Дарханом на стенах. — Он больше не помогает, — Каллен заговорил первым. — Больше не скрывает происходящего во мне. — Амулет подвёл лишь раз… — Он был на моей шее, когда руны вновь укрыли мою кожу. Как долго эта беда будет терзать меня? — голос Дархана зазвенел отчаянием. — Ты обещал, что всё прекратится, как только я расцвету! — Я не обещал этого, — мягко возразил домин, — жрец, вручивший мне амулет, сказал, что он поможет, а спонтанная магия уйдёт, как только ты достигнешь возраста цветения. — Всё стало только хуже, стоило мне принять старшего, — Каллен прикрыл глаза. — Я видел видение, — выдохнул еле слышно. — Белый саван снега — окутавший лик. Домин стремительно подался вперед, расплетая руки. — Чей? — Гаэлля… — Каллен потянулся к лицу, уткнулся в ладони. — Мне страшно, Хранитель. Я не могу его потерять. Моё глупое сердце… разорвётся от боли. Пусть не любит меня, но живёт… — В тебе говорит страх. Нет никаких свидетельств тому, что твой старший сгинул в горах вместе с дружиной. Дархан опустил руки. — Дозорные не нашли их… — Долина Махеоллас дартан — велика, — перебил бета, — разминуться с отрядом было несложно. Наследник устремил взгляд к окну. Стекла в фигурной раме бросали причудливые тени на плиты пола. Он знал, что домин утешал его, сам не веря в то, что причин для волнений нет. По лицу омеги промелькнула тень и быстро исчезла. Кален вновь заговорил: — Первый раз письмена украсили мою кожу, когда мне было… сколько? Восемь? Домин, нахмурившись, подтвердил: — Ты испугался — со стола упала свеча и подожгла скатерть. — Я помню, — Дархан кивнул, — я закричал, и по моей коже поплыли руны. Ты накинул на меня плащ, чтобы никто их не заметил. Потом всё повторилось на мой десятый день рождения, тогда письмена узрели мой дед и Ансельм. В тот день я впервые увидел, как погиб человек. На моих глазах с крыши домашней молельни сорвался плотник, чинивший стропила. Я едва не сделал свою тайну достоянием всех, но ты вновь спас меня, укрыв от чужих глаз. И тогда ты исчез на целую седмицу, а вернувшись, привёз мне амулет, который тебе дал жрец. Амулет, способный сдерживать живущую во мне неведомую силу. — Так и было, — настороженно отозвался домин. Дархан поднял к нему задумчивый взгляд. — Ты не удивился, Салем. Увидев на мне руны — ты не удивился ни в первый, ни во второй раз. Ты знал, что делать. Кадык на шее дамина прыгнул вверх-вниз. — Я не понимаю тебя, магрис. Каллен разгладил складку на одеяле, провёл ладонью по груди, ощутив, как бьётся в груди сердце. И только успокоившись, продолжил нарочито спокойно: — Ты видел на мне руны раньше. В те времена, которые моя память не сохранила. Я был слишком мал, чтобы помнить, но одно воспоминание приходит ко мне в ночных кошмарах уже много лет. В нём мою плоть, покрытую рунами, пожирает огонь. Скажи мне, что я ошибаюсь, Салем. И мой родитель не бросил меня в очаг, испугавшись того, что родил дитя с проклятым даром моэрр. Салем молчал, переваривая услышанное. — Ты никогда не говорил мне о своих кошмарах, — выдавил скупо. — В них я видел своё прошлое? Домин ушёл от ответа: — Что бы ни было причиной чудовищного поступка твоего… родителя, твой дар не проклят. Моэрры оставили о себе дурную память, заставив люд бояться всего, что выходило за пределы привычной нашему миру магии, но их потомки сами решают, как распорядиться своим наследием. Во благо… — … или во зло, — подхватил Каллен. — Как считает мой старший. Он не смирится с моим даром и, если узнает о нём, покинет меня. Мне не нужно это наследие, я хочу избавиться от него! — Это невозможно… — Найди способ! — Каллен, вспыхнув, сел на подушках. — Найди, домин, или я потеряю всё, что мне дорого! А тогда я сам отправлюсь в Храм вдовых… Стук в дверь прервал его речь, оба развернули головы к появившемуся на пороге служке. Бета залепетал, но его оттолкнул появившийся на пороге Тирит. — Магрис, грифф сел на насест северной дозорной башни, — глаза беты лихорадочно блестели. — Воины опознали его, это Лукар — крылан Даруса, всадника, который ушёл с дружиной Ат-Нараша. — Только крылан? — переспросил домин. — Седло было пустым, но в седельной сумке обнаружилось послание. — Помоги мне, — Каллен, откинув одеяло протянул тонкую руку домину. Салем, проглотив протест, подставил локоть — знал, что наследника не удержит, какие бы доводы не привёл. Тирит поспешил к сундуку, достав тёплый плащ и сапоги, принялся помогать домину облачать Дархана. Амарис присоединился к ним в коридоре. О новости уже знал и, пока Каллен шёл к выходу, их процессия обросла домочадцами. Дом загудел взволнованными голосами, но за порог под дождь ступил только Дархан с виричами, домином и тремя стражами. Галхам ожидал их появления в северной башне. Воевода стоял у стола с одинокой свечой на медном блюде. В углу жарко томила воздух комнатушки жаровня с углями. Плечи альфы оттягивал плащ, отяжелевший от воды и грязи. В руках воевода держал клок пергамента с плясавшими, написанными второпях письменами. На скамье рядом со столом лежала потрёпанная седельная сумка, снятая с гриффа. Увидев вошедшего внутрь башни Каллена с сопровождением, альфа нахмурил брови. Дарующий, крепко вцепившись в плечо Тирита, едва держался на ногах. — Тебе не следовало вставать с постели, магрис. Я пришёл бы сам. — Ты не торопился, — сухо бросил он, не спуская глаз с послания. — Не молчи, Галхам, — сорвалось с губ со стоном, — что принёс крылан? — Недобрые вести, — воевода протянул ему послание. Каллен, преодолевая слабость, закружившую голову, шагнул к альфе, потянулся за пергаментом. Опустив глаза, омега пробежался по строкам, не узнавая руку писавшего. Послание было коротким. Дочитав его, Дарующий вскинул взгляд к лицу воеводы. Произнести ничего не успел — над головами, перебивая шум дождя и треск огня в жаровне, раздался звон колокола. Один, два, три гулких удара. Кочевники пошли на штурм.