Тварь

Я бодрствую уже четверть века. В Аду было бы не так уж и плохо, если можно было бы спать. Сколько не изнемогай от боли и усталости, ты не потеряешь сознания ни на миг. Я не знаю, когда начинается день и когда наступает ночь. В этом месте их не существует. Здесь нету времени. Оно убежало, как очередной трусливый демон, как только выпала возможность. С каждым часом ржавые цепи всё сильнее вгрызаются в мою кожу. Я не старею ни на секунду, моё тело больше не умеет привыкать. И я уже не могу быть уверенна в том, что когда-либо эти чёрные оковы не были частью меня. За собственными муками и измотанностью отчаянные вопли душ других мучеников начинают казаться очередной пыткой. Я уже очень давно не могу представить себе, что существует что-то ещё кроме этого раскаленного угля, криков и металла, вросшего в мою плоть.

***

Со временем приходит осознание: цепи — это лучшая компания здесь. С самого первого дня ко мне постоянно приходят твари. Изуродованные, чёрные, гнилые. Каждый раз они гадко ухмыляются и наблюдают, но им всегда мало. Тогда они достают нож. Томно изрисовывая кровавыми узорами душу, они впитывают её энергию кусочек за кусочком, время от времени испуская стоны от удовольствия и заливаясь безумным смехом. Они снимают твою кожу, осклабляясь тебе в глаза.

***

Поначалу мне было слишком страшно для того, чтобы чувствовать что-то ещё. Но со временем страх ушел, а на его место пришло отвращение. И ненависть. Она растёт с каждым движением цепи, с каждым прикосновением лезвия. Я говорю себе, что гнев — верный путь к уродству, но покров уже повреждён. Душа кровоточит медленно и уверенно. Какой-то голосок внутри предательски шепчет, что сдаться — это не так уж и плохо. Я с отвращением затыкаю ему пасть. Я знаю, что именно этого твари и хотят. Нож не может навредить мне, поэтому они режут меня изнутри моими же чувствами, создавая заново по своему образу. Они впускают плесень в моё сознание. Я держусь изо всех сил, уверяя себя в том, что смогу победить. «Своё естество не удержишь», — шепчет голос. Я не хочу быть тварью. «Ещё как хочешь».

***

Ненависть упорно царапает оболочку, оставляя гноящиеся раны. Но цепи держат меня крепко. Они на моей стороне. Я больше не кричу, когда приходят твари. Я закрываю глаза, подавляя в себе отвращение и гнев, пока гниль внутри шепчет, что насилие — это сексуально. Твари смеются и говорят, что я была бы чудесным демоном. «Я и есть твоё истинное я. Ты не сможешь всегда скрывать меня от себя. Признайся же себе, ты слишком слабая, слишком сильно себя любишь для того, чтоб терпеть эти муки вечно». Я повторяю ему: «Ты всего лишь инстинкт самосохранения. Ты всего лишь жалкий эгоистичный предатель». В ответ он только самодовольно хмыкает и продолжает свою песню.

***

Совсем недавно у меня начались приступы жара. Голос заливается смехом, а безумство колотит стены клетки, в которую я так упорно заталкивала гнев, закрывая мне глаза и уши и забирая контроль над телом. И тогда я хочу лишь одного. Месть. С каждым приходом тварей вспышки длятся всё дольше и случаются всё чаще. Теперь единственное, чего я боюсь, — оказаться одержимой, когда рядом будет демон.

***

Я слышу шаги и закрываю глаза. Подозрительно долго я не чувствую прикосновений. Ни слов, ни смеха, ни ножа. Украдкой я жмурюсь, чтоб посмотреть, что же не так. Демон стоит на расстоянии от меня и ухмыляется. Он чего-то ждёт. Пролетают минуты, а ничего так и не меняется. Я снова закрываю глаза. Впервые за очень, очень долгое время, словно лёгкая дымка, ко мне возвращаются какие-то воспоминания из жизни. Они словно сон, что выскальзывает между пальцев вместе с водой. Я вижу, как мама раскатывает тесто для вишнёвого пирога. Я вспоминаю его вкус, и телом растекается тепло. Мама в белом фартучке поверх нежно-зелёного летнего платьица, она кажется такой молодой. Внезапно она оборачивается и меня накрывает ужас — её глаза красные, а в руке сверкает нож. Я начинаю пятится назад и, споткнувшись, падаю. Нет, такого же не должно быть! Теперь это совсем не едва уловимая дрема. Всё слишком реально. Я вижу, как мама замахивается и вонзает клинок мне прямо в грудь, проламывая кость. Я в ужасе распахиваю глаза и взвываю от боли. Надо мной склонился красноглазый. Из моей груди торчит нож. «Слишком долго. Пришлось помочь», — шепчет он, но я уже не слышу. Боль и прерванный сон разбивают вдребезги клетку, выпуская на свободу пелену безумной ненависти. «Ну наконец-то», — восторгается гниль. До меня долетают отголоски рассудка, я отчаянно пытаюсь за них ухватиться, но я больше не понимаю того, о чём они кричат. Я забываю всё, кроме гнева. Он победил. Он — король. Моё тело рывком разрывает цепи. Я вынимаю нож. Глаза застилает чернота. Голос ликует. Просыпается сознание. Я больше не сопротивляюсь. Тварь лежит где-то под ногами, измазанная грязью и кровью, и хрипло шепчет, что сделка удалась, а потом заливается безумным смехом, корчась в предсмертных конвульсиях. Вдруг меня пронимает наслаждение. Я пинаю то, что осталось от красноглазого, и ухмыляюсь. Откуда-то неподалеку доносятся всхлипы, и я вдруг чувствую, что ослаблена после вспышки адреналина. В моей руке нож, и теперь я знаю, чем займусь в ближайшую вечность.