Маяк

      Конечно же Скотт выбрал бы смерть от огня.       Разлитый повсюду бензин мерцает так же спокойно и безобидно, как лужи после весеннего дождя. В тусклом свете ламп адского мотеля зажжённые сигнальные огни тепло мерцают. Кругом тишина. Всё абсолютно спокойно.       Нет ничего и никого более спокойного, чем Скотт.       Он стоит, голова мрачно склонена, широкие плечи напряжены. Стойка солдата. На его лице застыло выражение печали, и оно не сулит ничего хорошего. Сейчас, в этот самый момент, он выглядит как настоящий альфа, настоящий мужчина. Непоколебимый. Вынужденный, по железному убеждению, к этой бессмысленной жертве.       В одночасье весь мир Стайлза разбивается на осколки.       В этот момент длиной в вечность он думает, что они уже потеряны. Скоттом ничто не управляет так сильно, как его кодекс чести… и, если честь велит ему страдать, он сожжёт себя без колебаний.       Но, когда они приближаются, он поднимает добрые и такие знакомые карие глаза. Губы на его, казалось бы, спокойном лице начинают дрожать. Понимание бьёт Стайлза под дых с такой силой, что внешняя оболочка взрослого рушится и, в конечном итоге, обращается в прах.       И всё, что остаётся на руинах иллюзии, это испуганный подросток, обезумевший от чувства вины.       Мускулистые руки трясутся, вконец измученные. Чистейшая боль затмевает взгляд самых добрых глаз, какие Стайлз когда-либо видел, и трещина в его сердце становится чуть больше. Его лучший друг взвалил на себя слишком многое. И все они. Стайлз живёт в сумасшедшем мире, где всё окрашено в едкие оттенки зелёного, жёлтого и красного, потому что его природа — предвидеть катастрофу, даже когда, казалось бы, ничто не пытается убить их. Лидию мучают образы умерших людей, души которых она никак не могла спасти, но о которых не может не скорбеть. В сердце Эллисон сокрыта тьма, возникшая из страха и горя, а также ярости, засевшей глубоко внутри неё и охватившей её настолько сильно, что она может вырваться так же внезапно, как рвётся натянутая до предела тетива. Все они ещё дети, но в то же время избитые солдаты, одним роковым событием вырванные жестокими челюстями во взрослую жизнь. Но Скотт…       Скотт несёт не только свою боль, он взвалил на себя и тяжесть всех остальных. Стайлз знал это, потому что его работа — знать всё. Но он никогда не осознавал это так ясно, как сейчас. Скотт — их защитник; в его когтях, клыках и утробном рычании Стайлз видит методы защиты и никак не ночные кошмары. Скотт является тем звеном, что соединяет их всех: друзей, бывших подружек, не способных контролировать ярость оборотней, бывших охотников на оборотней, психопатов-убийц, восставших из мёртвых, — с завидным упрямством прощая их грехи. Его радостная и поразительно детская улыбка даёт надежду на то, что, возможно, не всю эту невинность и чистоту можно отобрать. Скотт — его лучший друг, его вдохновитель. Его брат.       Скотт — их маяк, свет его сердца и чистота души дают окружающим надежду, даже когда трагедия и зло вырывают из рук его собственную.       Конечно же он выбрал бы смерть от огня.       Но Скотт забыл кое о чём: потерянный, он стоит среди искр, горящих слишком ярко, в луже едкого бензина угольно-чёрной ночью. Он несёт непосильную ношу, и, возможно, никто не может забрать её у него. Но если Скотт слишком вымотан тяжестью всего Бикон-Хилл, чтобы спасти себя самого… что ж, тогда Стайлз будет и дальше заботиться о нём, даже если это значит, что ему придётся тащить друга за лодыжки в этот паршивый школьный автобус и всю дорогу домой (потому что, чёрт возьми, Стайлз не суперсильный оборотень и он тоже слишком устал).       В конце концов, они братья. А это значит «ты и я против целого мира», и Скотт об этом тоже знает.       Поэтому Стайлз ступает в горючую жидкость и спасает свой маяк от теней.