константа

Ларин скалится, когда видит Мирона на пороге своей квартиры, разрываясь между желанием ударить по лицу и открыть дверь пошире, впустить, предложить порцию кофеина, а потом всё же ударить по лицу с локтя. Мирон смотрит на него, и Дима видит всё: мешки под глазами после месячного запоя, синяк в районе левой скулы после последнего визита, козырёк кепки, которая - СТ был прав - ему не идёт настолько, что хочется снять её, погладить по бритой голове, а потом приложить Фёдорова лбом об стол. Ларин разрывается между двух огней: желанием заставить Мирона харкать кровью прямо на полу прихожей и напоить его кофе. Всему своё время. Фёдоров заходит, защёлкивая за собой дверь трясущимися руками. Ларин подходит сзади, снимая кепку, а затем методично бьет ногой под колени, переворачивая, подминая под себя. - Как дела, всё въебываешь, как сука? - спрашивает Ларин, надавливая на грудную клетку одной рукой. Мирон пытается улыбаться, хрипит, голос будто не его. - Не всем же жрать пидорскую хуйню на камеру. Вторая рука Димы уже на шее Федорова, сжимает, вдавливая голову в пол. Ларин наклоняется и шепчет: - Где тут кнопка переключить собеседника? - и перестаёт давить на горло. Он всегда знал меру, идеальную грань, когда нужно прекратить. И Мирон вёлся, как щенок на поводке, на то, чего не хватало ему самому: чувства меры. И именно поэтому Фёдоров скребется в эту дверь с завидной регулярностью, всегда зная, что будет после. Оплот стабильности находился в квартире Ларина, на полу его прихожей, в его чашке с кофе. И каждый раз, задевая синяки, оставленные приветствием, Мирон вспоминает о том, что в его жизни есть константа. Константу зовут Дима Ларин, константа пиздит его в коридоре, потому что это нравится им обоим.