light of my life, fire of my loins

Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. (с) В.Набоков ...Лето выдалось жарким; июньский воздух, напоенный ароматами зелени и моря, дрожит и зыбкой рябью плавится под яркими лучами, недвижимый. От духоты спасает купание – но в полдень, когда солнце в зените самое жестокое, все укрываются в тени, задёргивают занавески, лишь бы уберечь себя от невыносимого зноя. Кап. Кап. - Перестань, - шепчет Тимоти. Его совесть всё ещё борется с его желанием, и изредка – вот как сейчас – ненадолго оттесняет его, берёт верх над неизбывной и неутолимой жаждой. Рис, весь вызолоченный солнцем, замирает неподвижно, как оловянный солдатик, и кресло-качалка под весом двоих тихо мерно поскрипывает, вжимая полозья в паркетные доски. - Перестать делать что? Кап. Кап. Риз всегда складывает слова вот так: одно к другому, как будто нанизывает крупные бусины. И Тимоти хочется сказать: «перестань прикасаться ко мне, перестань говорить, перестань существовать», ему хочется противиться, но он чувствует, как под настойчивой и вкрадчивой близостью все его защитные барьеры тают, как забытый летним днём на подоконнике брусок масла. Кап. Очередная тяжёлая вязкая капля срывается с подтаявшего мороженого и падает вниз, звонко впечатывается в половицу. Губы Риза яркие-яркие – от фруктового льда ещё краснее обычного, они припухли слегка, и уголки рта поблескивают, тоже окрасившись после нескольких невыносимо долгих – для Тимоти – минут, пока Риз терзал своё мороженое. Его язычок, широкий и розовый, как у жадного щенка, снова принимается собирать с пальцев липкие потёки, приторно пахнущие ягодами; когда Риз отстраняется, от его губ протягивается сверкающая розовая ниточка слюны. Кап. Каждый шорох, каждый звук будто проходятся по нервам Тимоти, сжимают их нежно и неумолимо, так же туго, как скручивается горячий жёсткий ком в низу живота. Риз бесстыже лижет свой лёд, едва ли думая о том, каково приходится Тимоти, до боли впившемуся пальцами в подлокотники кресла, и ёрзает, вонзаясь острыми коленками в чужие бёдра. Он весь такой: долговязый, длинноногий, нескладный, весь будто из острых углов, но Тимоти не чувствует боли, только пронзительное возбуждение, пока Риз застывает вот так, у него на коленях, словно пригревшаяся на мелководье юркая рыбка. Кап. Кап. Сочная сладкая струйка сбегает по ладони к запястью, вычерчивает новый путь для переплетения тонких голубых венок. Тимоти подаётся ближе и колеблется – всего секунду – прежде чем припасть губами к бледно-золотистой коже изнанки запястья, едва тронутой солнцем. Риз посмеивается и болтает ногой, и не думая соблюсти деликатность момента; но вместо раздражения на Тимоти накатывает волна необъяснимого облегчения. - Что перестать? – повторяет Риз игриво, прежде чем вдруг прихватить вылизанное почти до сердцевинки мороженое зубами и обнять лицо Тимоти узкими маленькими ладонями. Кап. Лёд тает и течёт, течёт, течёт по его загорелой шее, по выцветшей футболке, по рубашке Тимоти – едкие яркие капли сливаются в потёки, в крохотные озерца. Риз, уже не в силах остановить процесс, забавно сдавленно хихикает и запрокидывает голову в беспомощной попытке сделать хоть что-то; Тимоти завороженно наблюдает за тем, как Риз часто торопливо сглатывает, как подрагивает и перекатывается под кожей едва начавшее проступать адамово яблоко. А потом – потом Риз так же внезапно отпускает его и вытягивает изо рта кончик плоской деревянной палочки. Облизывает губы – у него весь рот перепачкан и по подбородку стекают быстро подсыхающие капельки, отчего жажда Тимоти становится только сильней. И, вывернувшись и одной ногой оттолкнувшись от пола, чтобы раскачать кресло, вертит палочку в липких от мороженого пальцах. - Зачем утка перешла дорогу? – зачитывает он и смотрит на Тимоти выжидающе, словно тот должен знать ответ на вопрос старой как мир, бородатой как сам господь бог шутки. Но Тимоти не знает – и ему совершенно плевать, у него стоит так крепко, так сладко на эту маленькую золотую рыбку, беззаботно устроившуюся у него на коленях; и в ответ он только качает головой. - Чтобы доказать, что она не курица, - разочарованно тянет Риз, недовольный его молчанием, и, отбросив палочку за спину, опирается на подлокотники раскачавшегося кресла. Приподнимается, как будто собираясь встать, но Тимоти ловит его за голые бёдра, притягивает к себе, широкими ладонями скользит под шорты: - Я же просил перестать. У Риза сверкают глаза, когда он охватывает шею Тимоти обеими руками, нагибается так близко, что они почти сталкиваются лбами. - Перестать— Он не успевает закончить фразу: Тимоти проходится большим пальцем вдоль его припухших губ, будто пытается стереть искусственную краску, как помаду. Но под химическим розовым проступает естественный, нестерпимо яркий и сладкий цвет. - Перестать говорить, - мягко отзывается он, зная, что Риз мгновенно вспыхнет, вскинется, как делают это все подростки, когда их просят замолчать. Но он не даёт Ризу возразить и целует его, бескомпромиссно, напористо, чувствует, как тот сопротивляется пару мгновений, прежде чем пустить чужой язык в свой рот, обнять его, начать посасывать, как замену утраченному мороженому. И Тимоти, терпеливый, наученный опытом, не отпускает Риза до тех самых пор, пока его дыхание не превращается в протяжные вздохи, шумные, рваные, пока он не расслабляется, разомлевший, прямо у Тимоти в руках. Они разрывают поцелуй нескоро, только когда он уже лишает их последних сил, заставляя разнежиться, провалиться в странную полуденную полудрёму. Риз до сих пор дышит прерывисто, короткими жадными толчками гоняет спёртый, душный воздух сквозь нос, и его тонкие ноздри подрагивают. Но он принимает правила игры. И молчит. ...Лето выдалось жарким, но Тимоти едва ли замечает это; внутри него такое ослепительное пекло, что по сравнению с этим июльский зной кажется приятной прохладой. Риз ощущает это – дети и животные всегда инстинктивно такое чувствуют – и усмехается своими ягодно-яркими губами, ещё сохранившими крупицу желанной прохлады, смотрит на Тимоти так, будто знает его секрет. Будто видит его насквозь.