Каннабисовые мечты

Надменный смех, удары, оскорбления, со всем этим Ойкава успел свыкнуться за месяц, единственное, что радовало его замученную, давно прогнившую душу, так это то, что осталось всего-то два года и 11 месяцев, совсем скоро он вернётся домой, и всё будет хорошо. «Нужно ещё немного потерпеть. Один месяц выдержал, и ещё 35 потерпишь», — всегда убеждал так себя парень, это придавало ему уверенности и желания проснуться завтра вновь, чтобы очередной бугай зажал его где-нибудь в камере, и всё повторялось, как сценарий ширпотребных сериалов. — Ну, же, петушок, открой ротик, давай, конфетка, петушок, — ему тычут членом в губы, и понимая, что выбирать особо не приходится, Тоору открывает рот, расслабляя глотку. Передние зубы ему давно выбили, на первой неделе, наверное. На месте бывших единичек воспалённые дёсны. Так что париться не надо было, не заденешь случайно зубами, сиди себе на коленях, пока тебя имеют в ротовую полость. Будучи опущенным, для Тоору занятие под названием «сосать» стало для него, как утренняя зарядка или обед. Зажимало сразу трое-четверо, когда как, несколько следили, чтобы не рыпался, желающие же получить хоть какое-то удовольствие в однообразных тюремных днях, наслаждались минетом, сексом, потом менялись, пока все не будут довольны. — Как мычит-то, ты только глянь! Аха-ха! Не нравится сладость? — один из тех самых, державших, проводит по его голове, сжимая в кулаке короткие, остриженные волосы, а Ойкава весьма неудачно в тот момент сжимает челюсти, что, конечно же, делает не специально, а просто отреагировав на грубые прикосновения, за что тут же получая пинок от другого. — Ты не наглей, пидор, соси, хватит дёргаться, как в первый раз! — волосы Тоору отпускают, а сжимавший их мужчина громко смеётся. — Я следующий! Ойкава Тоору отбывает срок, длиною в три года с января третьего. Статья 228, часть первая. Приобретение и потребление наркотических веществ, в частности гашиша. Его поймали вместе с дилером — Иваизуми Хаджиме, его тоже посадили, только вот по второй части и не на три года, а на целых пять лет. Долго проходил процесс суда, прочая морока, такая, как медицинское лечение первого, общий досмотр, общение с психологами и много-много других не самых приятных событий перед главным — торжественным попаданием на зону. В конце концов, им обоим осталось сидеть в общем три года, месяц плюс-минус — неважно. Иваизуми признали чуть ли не сразу, он позаботился о своей безопасности и неприкосновенности, дал всем знать, кто тут хозяин, его не трогают. Он, наверное, стал первым блатным вскоре, когда же с Ойкавой всё произошло по-другому. Даже после лечения, он полностью не был здоров, о том говорило уж больно неестественное спокойствие, заторможенность и совершенно безумные мысли, что иногда посещали его шальную голову. И всё было бы хорошо, и продолжали бы лучшие друзья общаться, даже будучи за решёткой, но вот Ойкава в силу своей смазливости и тупизму попал не в самую лучшую касту. Он стал опущенным, петухом попросту, мальчиком-шлюхой, тем, на ком каждый лишь отыгрывается. Он забыл, что такое диалог, с ним разговаривает только психолог, замечающий ухудшение в его состоянии. Теперь, для зеков он не человек, они и коснуться его боятся лишний раз, никто с ним не разговаривает, не дай Бог, застанут за беседой с петухом, самого запишут в список опущенных. Только синяки и ушибы — единственные друзья шатена. У Иваизуми вариантов не было, он тоже избегал Тоору. Целых два года и месяц они уже не общались, первые годы, потому что Тоору лечился, а месяц, потому, что тот умудрился стать опущенным. Но при том они жили в соседних камерах и часто пересекались взглядами. Там, где спал Хаджиме, собрались все блатные ребятки, а камере же рядом — петушатник, там карточные должники, стукачи и такие, как Ойкава, не создавшие о себе нужное первое впечатление, которых было легко подмять и сделать мальчиком на побегушках. Их пребывание здесь становилось адской мукой, и были те, кто просто не выдерживал, сходил с ума, к чему Ойкава близился и близился с каждым днём, учитывая, что курение каннабиса ещё до попадания в тюрьму неплохо помяло его психику. — Ну всё, петушок, свободен, — довольный минетом, последний заключённый, застёгивает штаны, выходит из-за угла, где находится туалет и лыбится всем находящимся в комнате, за ним и его друзья подтягиваются, рассаживаясь по койкам с удовлетворёнными лицами. — Эй, Хаджиме, точно не хочешь?! Он сосёт шикарно. Просто стой, да трахай в рот! — слышится смех, раздирающий уши Тоору, парнишка теперь полоскал рот проточной водой, что имела неприятный привкус металла. Он всё ещё стоял на коленях, держась за раковину. — Нет, воздержусь, — тем временем Иваизуми читал, и был весьма недоволен тем, что его отвлекли, его дружок поспешил разлечься на койке, поглаживая лысую голову. — Ближе к вечеру, слышал, новенькие заедут. Надо будет устроить им взбучку, — рассуждал тот, а двое его дружков радостно поддакнули. Им было выгодно общаться с этим человеком, они ведь благодаря ему стали блатными, получали ежедневный секс и вообще неплохо устроились. Ойкава, умывшись, вышел из-за угла, где находился туалет, проходя мимо Хаджиме, который в свою очередь проводил его тяжёлым взглядом. Ему было просто больно смотреть на страдания лучшего друга. В нос Иваизуми ударил очень неприятный запах, даже вонь. А когда-то Тоору был прекрасным юношей, таким красивым, со светлой кожей, роскошной шевелюрой, живыми глазами, брюнет его любил, но в их жизни появился гашиш, и всё пошло под откос. Началось с того, что Хаджиме предложили работёнку, а так как, он был на мели, а кормиться самому, и кормить Тоору надо было, он согласился, даже несмотря на всю рискованность этой работы. Со временем он стал самым настоящим поставщиком, а Ойкава сел на наркотики, они были доступны, а ещё прекрасно справлялись со стрессом, он ведь каждый день, как на иголках был из-за своего возлюбленного. Со временем весенний тюльпан завял, так же, как и их любовь. Кожа Тоору приобрела неестественный оттенок, глаза потеряли былой блеск, опустели, да и вообще, не было больше того Ойкавы, в которого без памяти влюблён Хаджиме, пред ним стоял заядлый наркоман, его, если не начать лечить, в конце концов рано или поздно умрёт от передоза. Они оставались друзьями достаточно долго, да и сейчас являются таковыми, Иваизуми всё боялся предпринять хоть какие-то попытки выведения парнишки из состояния вечного наркотического опьянения, боялся, что накроется весь его бизнес, посадят. Но всё-таки его сдали, а с ним и Тоору. Иваизуми понимает, что это была его ошибка, только его. Не согласись он тогда «передать кое-что», всё сложилось бы по-другому, быть может, они до сих пор были бы в статусе любовников, а не друзей, и Тоору был бы здоров, но так не случилось и уже не случится. Невольно цыкнув, Хаджиме вновь уткнулся в книгу. Ему хотелось абстрагироваться от всего, чтобы никто не мешал, только он, книга и мысли, но это, конечно же, было невозможно, вокруг зеки шумели, разговаривая, играя в карты. А ещё он очень-очень хотел поговорить с Ойкавой, но всё не получалось, и вот, однажды, случилась весьма странная вещь. После очередного изнасилования Тоору достаточно долго не показывался из-за стены, Иваизуми даже начинал беспокоиться, но в камере были другие люди, потому он не спешил посмотреть, что же случилось с пареньком. Тот лысый играл со своими дружками в карты, и явно проигрывал, из-за чего злился, всё закончилось тем, что он, взбешённый, устроил драку, конечно же, его быстро остановили охранники и всех троих отправили в карцер за плохое поведение, скажем так. Иваизуми остался в камере один. Сейчас двери были открыты, заключённые могли сходить во двор или на площадку, но такого желания не было, он сам прикрыл металлическую, скрипучую дверь и окошечко, куда подавали еду, чтобы если что, никто не мог увидеть ничего, происходящего внутри. Его соседи явно как минимум до вечера не побеспокоят, но в тюрьме много других людей, кроме них. Он сгорал от любопытства, и хоть задним числом побаивался за репутацию, боялся, что может сразу же попасть в опущенные, но юноша заглянул за стену, обнаруживая Тоору, сидящего у туалета. Ойкава обнимал колени и нервно посмеивался, Иваизуми тихо кашлянул, чтобы привлечь внимание. — Ойкава. Шатен же испугался, у него глаза на лоб полезли, с ним так давно не разговаривал никто, кроме психолога, только подколы, издевательства и приказы. Он поднял лицо и посмотрел Хаджиме в глаза, от чего тому, кажется, дурно стало. Под правым глазом опущенного красовался отёкший фингал, стали проявляться морщины, которых по идее не должно было бы быть до лет так сорока, на лице были капли спермы, кое-где засохшая кровь, он натянуто улыбнулся, демонстрируя отсутствие передних зубов, но тут же вновь погружаясь в себя и дёргая одной ногой, продолжал смотреть в одну точку пустым взглядом. Иваизуми молчал, он ждал, когда заговорит Тоору, и тот начал. — Вот и ты, Ива-чан, пришёл меня трахнуть? Хорошо, чего хочешь?! — Ойкава встал на корточки, подползая к другу и хватаясь за его штанины, дрожащими пальцами. Хаджиме отпрянул. Он был напуган. Он даже не думал, что у Ойкавы всё настолько плохо, но нужно держать эмоции под контролем. — Господи, Тоору, — он тяжело вздыхает и садится на корточки, перед парнем, беря его ладони в свои, осматривая руки мальчугана. Всё так же ярко-проступающие вены, поломанные ногти, а какие костлявые пальцы, кажется, совсем скоро он станет анорексиком такими темпами. — Что с тобой стало? — он шептал тихо, чтобы никто ни в коем случае не услышал, кроме безумца. Безуспешно Иваизуми всматривается в его глаза, стараясь найти в них частичку любимого им парня, но видя лишь отчаянье и пустоту. Что же наркотики делают с людьми. Ойкава был в ужасе, он стал отползать, пока просто не грохнулся на спину, но продолжал отдаляться, доползая до самой стены и прижимаясь к ней. Это чтобы кто-то, да был с ним так нежен, чтобы не бил, не издевался и даже не желал поскорее выебать — феномен. Иваизуми, приметил такую реакцию, сжимал губы, настолько сильно, насколько вообще возможно, чтобы чуть ли не боль почувствовать. — Ойкава, не бойся, я не буду тебя бить, — он подходит медленно к парнишке. — И трахать тоже, — он будто, пытается приручить дикого зверя, осторожно, неторопливо приближаясь, чтобы не спугнуть. — Но, если тебя заметят со мной рядом, то… — Никто нас не заметит, — пробурчал Хаджиме в ответ, тут же меняя тему. — Ну, ты только взгляни на себя, я просто вытру это, хорошо? — он спрашивает о том, можно ли ему сделать что-либо, ведь и вправду боится, мало ли что у Ойкавы на уме. Это ненормально. Почему он до сих пор ещё здесь, а не в камере для заключённых с нервными срывами, или что тут у него? Не похоже на обычный нервный срыв. И вот выходит так, что Хаджиме зажал Тоору у стены, смоченным краем футболки он принялся протирать его лицо, после улыбаясь. Он слышал, что улыбкой можно внушить доверие, остаётся надеяться, что сработает. А о чём теперь говорить? Было много, что хотелось бы сказать, в первую очередь попросить прощения, но Иваизуми просто сидел напротив на холодном полу и смотрел в карие глаза, хозяин тех то и дело не выдерживал, отводил взгляд в сторону. Нельзя было так вот сидеть, потому на этот раз начал Хаджиме. — Когда ты мылся последний раз? Почему от тебя так несёт? — запах пота и секса и вправду неприятно бил по рецепторам, было просто противно сидеть рядом с этим человеком, но Иваизуми не отодвигался ни на сантиметр, он привык к тюремным запахам, которые были далеко не самыми приятными. — Прости, Ива-чан, на следующей неделе помоюсь, — неторопливо отвечал «петух», складывая пальцы в замок и хрустя костяшками. Иваизуми же проводит ладонью по «ёжику» на голове, вспоминая, какими раньше были волосы этого парнишки: мягкими, от них пахло приятно, он бы не позволил, чтобы те были засалены, как сейчас. — Мне очень жаль, Тоору, — недолго помолчав произносит заключённый, раскидывая руки, тем самым показывая, что хочет обнять Ойкаву, и получая желаемое. Тело опущенного неестественно дрожит, а каким стало тощим, Хаджиме гладит Тоору по костлявым бокам, после спине, чувствует каждый проступающие позвонок через футболку. Он во всём виноват. Только из-за него прекрасный цветок стал сорняком. — Я хочу домой, Ива-чан, — тихо, неторопливо шепчет парнишка, сжимая в кулачках футболку Иваизуми и покрепче прижимаясь, будто пытаясь спрятаться от всего в объятиях заключённого. — Я хочу, чтобы всё было, как раньше. — Всё будет хорошо, держись, — шепчут тихо губы у самого его уха, а Хаджиме сам начинает дрожать от ужаса. Кем стал Тоору! Это вообще возможно?! Даже не верится, что это всё действие травки, ну и месяца в тюрьме. — Я больше не могу, Ива-чан! — слышится громкий всхлип, а сердце брюнета сжимается от обиды за невинного мальчишку. — Помоги мне, прошу, спаси меня! Я не хочу больше это чувствовать!! Я не хочу просыпаться от пинков и насмешек, я больше не могу уже сосать и подставлять зад!!! — он сорвался на крик, кричал, буквально надрывая глотку, растерявшийся же Хаджиме и не сразу успел приглушить его, закрывая Тоору рот ладонью. — Тоору, — Иваизуми перехватывает руки юноши, сжимает его ладони в своих, примечая, какие те неестественно холодные, раньше нежная кожа стала мозолистой, с порезами и потёртостями. Он заставляет еле сдерживающего слёзы опущенного посмотреть ему в глаза. — Я очень виноват, но, как бы неприятно было то признавать, — Хаджиме становится ужасно стыдно перед ним, он не может его защитить никак. Это просто невозможно, любая попытка заступиться — и он сам окажется рядом с Ойкавой в курятнике. У этой проблемы не было решения. — Я не могу тебе помочь. Ты должен сам, соберись, ты сильный, я в тебя верю, но, я буду рядом, я верю в тебя, — он делает особый акцент на словах, что верит, ведь это единственное, чем может помочь Ойкаве. — А потом, когда мы выйдем отсюда, то снова будем жить вместе. Ты будешь самым счастливым, я обещаю. Я буду работать по специальности, не зря же учился на полицейского, всё будет хорошо. Слышишь? Мы будем вместе, каждый вечер будем смотреть фильмы, какие захочешь! Я буду тебя обнимать так, как сейчас, и никто больше не тронет тебя, солнышко, я тебя не оставлю, — идиллия, которую выстраивал Иваизуми, самому ему была противна. Врёт. Ничего у них уже не будет. Он знал это, но продолжал врать. — И мы заведём собаку, ты же всегда хотел собаку, да? Мы совсем скоро будем дома. — Ива-чан, забери меня отсюда, забери меня домой, — цепкие пальцы ухватились за плечи Иваизуми, а тот лишь и мог что прижать парнишку покрепче и попробовать его успокоить тихим «Ч-ч-ч», хоть ему и самому бы не помешал тот, кто мог бы успокоить. Как нечестно. Тоору не заслужил того, что сейчас имеет, Хаджиме даже хочет сейчас поменяться местами с ним, потому что больше не в силах смотреть, как страдает его бывшая любовь, но он не мог стать им, так же, как и не мог ему помочь, и это ещё сильнее било по совести. Слишком много проблем он создал Тоору, другой бы уже давно отрёкся, а Ойкава настолько преданный, что не по себе, это уже не просто любовь, а безумие. — Давай, соберись, солнышко, — Хаджиме целует парнишку в лоб и со вздохом встаёт с холодного пола, помогая подняться и Ойкаве. Надо будет попросить психолога уделить Тоору побольше внимания. — Всё будет хорошо, всё ещё будет. После этого разговора они больше не виделись, Ойкаву вскоре посадили в камеру для психически больных, куда не допускали ни Иваизуми, ни даже некоторых работников, Хаджиме, конечно, пытался пробраться в тихоря, но каждый раз ему что-то, да мешало, а через месяц Ойкаву освободили досрочно, отправили в психушку. Он в конец рехнулся, Иваизуми же отбывал свой срок дальше, ему оставался год, когда он узнал, что Тоору скончался. Покончил с собой. Удивительно разве что, как? В комнате с мягкими стенами и досмотром каждую минуту он умудрился найти способ убиться. Удивительный парень. Хаджиме после освобождения и сам долго не прожил. Смерть парнишки очень сильно повлияла на него, он отчаялся, потерял всякий ориентир и смысл, всё рушилось прямо перед его глазами, он не мог перестать себя винить, подсел на наркотики, пошёл по стопам Ойкавы, и примерно через полгода потребления во время передозировки, думая, что может летать, шагнул в окно.