Выходи посмотреть
9 октября 2016 г., 04:48
Стена делила город пополам. И его жителей — на две категории. На тех, кто разъезжал в паромобилях и проживал в домах из кирпича и сверкающего стекла со стрекочущими в подвалах парогенераторами, питающими здание теплом, водой и светом, и тех, у кого под домом цвело болото, придающее обитателям чахоточный вид и заставляющее их чувствовать себя постоянно простуженными.
В Стеклянном городе по вечерам загорались маяки на башнях, чтобы дирижабли не зацепились за высокие шпили. В Деревянном сновали жирные крысы размером с кота, способные за минуту схарчить целую сальную свечу.
Ах да, были ещё обитатели самой Стены: но их-то никому и в голову бы не пришло считать горожанами! Во-первых, потому что они являлись венси, а значит — были почти поголовно рыжие и конопатые, и говорили на своём странном наречии. Они собирали и чинили генераторы, паромобили, дилижаторы и прочую технику. А во-вторых, именно потому, что они были венси, их не пускали ни в одну половину города. Казалось, что они никуда и не стремятся: работают себе в своих мастерских и на заводах. На самом деле, давным-давно проигравшие войну, они были попросту заперты и ограничены в правах на любых внешних территориях Союза.
Деревянный город медленно вымирал. Стеклянный становился всё вычурнее и надменнее.
Деревянный город жил морским портом и грузовым депо. Стеклянный — богатыми зеваками с разных Архипелагов.
Стена казалась оплотом неизменности.
***
Эва Соверсен Лаки Иллусия родилась в далёком южном Йене, там же прошло и её детство. Но Стенвенф стал казаться ей родным с первого же дня после приезда. Она жила в круглой шестиэтажной башне с высокими стрельчатыми окнами и чудесным садом на верхней площадке — и хотя часть окон выходила на стену, за стеной и полоской деревянного города виднелся океан. Её коллекция шляпок насчитывала без малого полсотни экземпляров — и не исключено, что больше имелось только у королевы, которая приходилась ей родной тётей. Эва не очаровывала нежностью и женственностью — пожалуй, отличительной чертой ее была исключительная серьезность в чем-то даже кукольного кареглазого личика. Небольшого роста, остроплечая и худенькая, она обладала почти мальчишеской фигурой. И это обстоятельство позволяло Эве казаться меньше в те моменты, когда она хотела спрятаться от проблем. А так же мешало многим людям воспринимать ее взрослой леди. Её единственным, но абсолютно непобедимым страхом был страх одиночества. Она была образована, до той степени, которую многие считали неприличной для леди — но её отец, брат королевы, профессор медицины и известный меценат, имел по этому поводу собственное мнение, и мало кто с ним спорил. Да и где бы могли возникать такие споры — семья почти не устраивала приёмов и редко появлялась в свете. За исключением старшего сына, Карла, только что закончившего военную академию в Крессильене и разделявшего мнение окружающих о том, что сделать хорошую партию его прелестной сестрёнке будет сложновато. Как и научную, впрочем, карьеру — мало кто будет воспринимать всерьёз леди, рассказывающую о своих теориях в области фармации или хирургии. Саму Эву шуршание завистливых и злых языков волновало мало. Она любила то, что делала, и делала только то, что любила. Отец брал её с собой на конференции, сопровождал свои работы её иллюстрациями и гордился её скромными достижениями так, как если бы это были настоящие открытия. Бенджамин Иллусия и находил свою дочь юным гением, и не забывал почаще напоминать об этом самой девушке. С матерью, красивой, постоянно молодящейся и помешанной на моде и мистике женщиной, Эва не находила общих тем, несмотря на свой врождённый вкус и любовь к шляпкам… Вероника Элис Иллусия в последние годы настолько оторвалась от реальности, что интересовалась детьми и мужем только тогда, когда вдруг ухудшалось её слабое здоровье. Всё остальное время она посвящала поездкам к разнообразным предсказательницам, а также посещениям спиритических сеансов и прочих оккультных собраний. Ей не давали покоя легенды о мистри и особенно те, в которых утверждалось, что дар есть у каждого — его нужно только пробудить. Эву мало печалило отсутствие подруг-ровесниц, в которых она разочаровалась ещё за время учебы в пансионе. Девушка не смогла бы поддержать с ними иной беседы, кроме светской: она не читала последних романов и не имела ни одного ухажёра даже на горизонте. Зато у неё был друг, научивший её попадать из пистолета в монетку в десять лидов с тридцати шагов. Он ничего не понимал в науке и даже читал по слогам, однако с ним было весело скакать на лошадях наперегонки от эллингов заброшенного аэровокзала до старой гостиницы. Но в последний год она видела Тори всё реже, только когда он приходил к её отцу за очередным поручением или, наоборот, с отчётом. Юноша жил в Деревянном городе. У него было печальное прошлое и не менее безрадостное будущее. Именно этим профессор Иллусия и аргументировал просьбу к дочери свести их общение до минимума. Эва не послушала бы отца, если бы некоторые двусмысленные намеки юноши не начали смущать ее саму. А потому в последнее время они и впрямь виделись исключительно редко и мельком.***
Дженни разбудила юную госпожу как обычно — в шесть. Причесав её и зашнуровав посвободнее — Дженни вообще всегда удивлялась, зачем её худенькой, остроплечей госпоже корсет — отправилась вниз за завтраком, который Эва просила отнести наверх, в сад. Осеннее солнце уже выползло из-за края полей, тянувшихся за городом до самого горизонта, и зажгло росу на кустах и траве. Эва завернулась в плед, подтянула под себя ноги и уже собиралась раскрыть книгу, когда Дженни поставила перед ней серебряный подносик с письмом. — Белобрысый мальчик только что принёс, — сказала она и, шурша юбками, которых носила сразу по три, не меньше, удалилась к лифту за сервировочным столиком. «Белобрысым мальчиком» Дженни давно окрестила Тори. Она считала его госпитальным посыльным, хоть и удивлялась, почему его не оденут в приличную форму вместо этих жутких штанов с бахромой. «Письмо от папы с утра?! Вот так новость, наверное, где-то эпидемия», — подумала Эва, обрезая край конверта. Она уже мысленно собирала свой синий экстренный чемоданчик, так как отец давно обещал взять её с собой в следующую подобную поездку. Имея возможность постигать практическую сторону медицины в госпитале, она тем не менее ещё ни разу не участвовала в работе выездных бригад. К чести округа Стенвенфа, и случались-то они нечасто. Но Бенджамин Иллусия писал другое: «Дорогая Эсли! Я допустил в своей работе непростительные ошибки, которые теперь требуется безотлагательно исправлять. И до тех пор, пока мы с коллегой доктором Э. не возьмём ситуацию под контроль, прошу тебя быть предельно осторожной. Я бы хотел, чтобы ты, как сможешь, ознакомилась с моими записями. Серая тетрадь с буквами Г&М на обложке лежит в сейфе в малой лаборатории. В ней инструкции на тот случай, если я не справлюсь с задачей сейчас — и потребуется твоя помощь. И, милая, постарайся найти правильный подход к нашей маме — ей противопоказано волноваться. Твоя тётя написала на днях, что её недомогания усиливаются и она уже подписала нужные бумаги, а потому ждёт нас всех на Йескапоте на следующей неделе. Поэтому во избежание каких-либо неприятных происшествий я настаивал бы на том, чтобы до моего возвращения из госпиталя вы все, включая Карла (и особенно его), оставались дома. Её высочество пришлёт за нами дирижабль с сопровождающими…» Дальше был ещё абзац с заверениями, что волноваться не о чем, но написан он был как-то… не в стиле папы. Хотя почерк был явно его. «Если что-то пойдёт не так…» «Чем я смогу помочь тебе, папа? — подумала Эва. — Но, раз ты так хочешь, я спущусь за тетрадью». И тут же отмахнулась от этих мыслей. Она просто не могла представить задачу, с которой бы не справился её гениальный отец. Девушку больше волновала предстоящая поездка в Йен и встреча с тётей. Эва задумалась. То, что Карл станет королём, ничего не изменит в её жизни. Или, наконец, изменит? Даже если мама захочет остаться в столице — они с отцом непременно вернутся сюда, в Стенвенф. В любом случае, то, что Карл будет далеко — очень хорошо. Она не будет скучать ни по его снисходительному тону, ни по постоянному ябедничанию. Эве всегда хотелось, чтобы он однажды взял и просто исчез. Как минимум — из её жизни. Письмо, однако, заразило Эву беспокойством. Что-то в нём было не так. Но чтобы понять, что именно, нужно было дождаться папу. Или поговорить с Тори… да только как его теперь найти?***
Профессор Иллусия не приехал ни в этот день, ни в следующий. Мать с Эвой, выполняя его просьбу, оставались дома. Карл сначала возмущался и даже съездил утром на какую-то встречу, но к вечеру слёг с простудой, а потому тоже никуда не выходил. Время текло невообразимо медленно; сначала Эва пыталась успокоиться чтением, часто поднималась в сад, смотрела на госпиталь — на вершине башни в лабораториях по вечерам горел зелёный свет, а, значит, там кипела работа. На третий день она решила закончить иллюстрации к последней папиной статье и с самого утра обосновалась в библиотеке. Но работа не шла. Погода стояла совсем не осенняя: было бы дождливо — ничто не отвлекало бы Эву от рисования, однако на пронзительном голубом небе висело ослепительное солнце, а поля за городом манили первой желтизной. И ей, как назло, хотелось поехать за город, кататься на лошадях. Или взять парородстер, приказать Дженни собрать корзинку для пикника — и отправится к морю, туда, где Мрачная скала вдаётся в залив. Можно даже взять саму Дженни — пусть погуляют с Гери. И мама не будет тогда волноваться, что она снова ездит куда-то одна. Эва потрясла головой, отгоняя фантазии прочь. Отец просил их оставаться дома, Карл болеет, а у мамы снова приступ хандры. Эва отложила планшет и подошла к окну: из Стены именно в этот момент выполз сверкающий хромом поезд. Оконные стёкла слегка завибрировали, хоть пути и проходили на довольно значительном расстоянии. Паровоз выдал протяжный гудок и медленно пополз в сторону второго тоннеля. Эва решила, что поедет с папой на следующую конференцию именно на этом — «311». Ей всегда нравился запах новых поездов — запах полированного красного дерева, свеженький, ещё не замусоленный бархат диванов в первом классе, прозрачнейшее стекло перегородок. А чтобы поехать, нужно было закончить работу. Вернувшись за столик и положив на колени планшет, она подобрала под себя ноги и повернулась на кресле в сторону высокого окна, выходившего на Стену, полагая, что этот вид её точно не будет отвлекать. От окна до стены было немногим более пяти метров, и вид ржавеющих металлических листов вряд ли можно было счесть живописным. Но не тут-то было: на стене, прямо напротив, только на этаж повыше, на уступе сидел рыжий юноша и что-то мастерил. Или делал вид, потому что без конца вращал головой по сторонам. Рядом качалась строительная люлька. Эва не боялась высоты, но никогда не рискнула бы сидеть вот так на перекладине в тридцати метрах над землёй с беспечным видом. Она завидовала ремонтнику, или кем он там был — его отчаянной отваге и беззаботности. Эва представила, как он, вероятно, насвистывает за работой какой-нибудь незатейливый мотив. Оставалось только придумать, какой… Она потрясла головой и попыталась сосредоточиться на незаконченной работе. Но через минуту опять повернулась. Рыжего юноши уже не было на месте — лишь люлька качалась под порывами внезапно налетевшего ветра. Эва вскочила было с места, но тут же опустилась назад в кресло — ремонтник висел на страховке прямо напротив её окна. И, прикуривая, разглядывал её. А потом выпустил колечко дыма и помахал ей рукой. Эва помахала ему в ответ. «А ведь мы могли бы даже поболтать — он так удобно устроился прямо напротив моего окна», — подумала она и улыбнулась собственной мысли, а может — этому отважному юноше. — Тааак, — вдруг услышала девушка справа от себя. Развернувшись на знакомый голос, она увидела в дверях Карла. — Значит, ты тут вместо работы строишь глазки стенному отребью. А с мамой провести время не хочешь… Ох уж эта мамина потребность кому-нибудь целыми днями жаловаться! Обычно от неё страдала именно Эва, как самая терпеливая и, к тому же, младшая. Поэтому сегодня, не желая слушать сплетни, а также обсуждать темы гадания на кофейной гуще, Эва сослалась на срочную работу для папы и отсиживалась в библиотеке. — Не удивлюсь, если ты с ними ещё и разговариваешь, высовываясь из окон, — продолжил Карл. — Я доложу мамА, она преподаст тебе урок на тему отношений с прислугой и прочим сбродом! Нужно сохранять дистанцию, этого требует положение, особенно наше… — Карл, я не… ну, то есть я хотела его подбодрить… то есть… он только что сорвался со стены, чуть не расшибся и… «Зануда», — подумала Эва. — «Чванливый зануда. Скорее бы ты уже уехал в Йен!» — Ага, и поэтому ты улыбаешься и машешь, — хмыкнул Карл. — Ты доделала рисунки? ПапА (Карл всегда говорил «папА» и «мамА» на крессильенский лад, считая, что так аристократичнее) прислал сказать, что будет к ужину. — Почти, — Эва встала и заслонила юбкой столик с карандашным наброском. — К его приходу я закончу. «Какая ему вообще разница?! Он никогда не интересовался нашими делами», — удивилась Эва. Карл посмотрел на неё высокомерно, словно понимая, что сестра лжёт, и снисходительно прощая ей это до поры, и дёрнул за ручку на огромном пульте у двери. Рулоны шёлковых занавесок раскрутились почти до самого пола, в лаборатории вспыхнули газовые лампы. Эва хотела было сказать, что этого света не хватит для микроскопа, но решила больше не злить брата. Карл вышел, аккуратно закрыв за собой дверь, и девушка услышала, как брат повернул и вытащил ключ. «Он опять пытается разозлить меня? Или унизить?» — удивилась Эва. Впрочем, поскольку до ужина она всё равно никуда не собиралась идти, то махнула на закрытую дверь рукой. Подождав пару минут и услышав стрёкот лифтового механизма, Эва подошла к окну и осторожно отодвинула угол гардины в сторону. Рыжий ремонтник, заметив её, стал усердно жестикулировать, пока девушка не поняла, что он просит её открыть окно. Размышляла Эва недолго. Карл всё равно преподнесёт всё маме так, словно она общалась с жителем Стены. Ну, а если тебя будут корить за то, чего ты не делал, выход тут один — надо это сделать. Тогда хоть не обидно будет! И она потянула на себя огромную деревянную створку. — Привет, — радостно поздоровался ремонтник, чуть не навернувшись с уступа, на котором устроился после падения. — У тебя случайно нет лестницы? Лестница была. Чудесная раздвижная лестница, без которой трудно было бы достать книги со второго яруса библиотеки. Вообще-то на этой лестнице можно было даже чистить газовые фонари, но Эва по понятным причинам никогда этим не занималась. Она приподняла бровь, снова улыбнулась и молча нырнула за занавески, оставив окно открытым. Её не было с полминуты. Потом штора отъехала в сторону: — Только с возвратом, — заявила Эва решительно. — Она мне ещё нужна. И стала осторожно пропихивать лестницу в оконный проём. Ремонтник такого явно не ожидал, поэтому, увидев лестницу, выронил недокуренную сигарету и закашлялся. — Спʼсбо, дʼбрая девʼшка, — выдавил он, хлопнув себя по груди. — О! Это ж из мастерской Старика Ио, — радостно выдал он и, упершись ногами в уступ, наклонился вперёд, цепляясь за лестницу руками. Примостив один край на подоконник, юноша потянул за жгут — и лестница разложилась на всю свою весьма не малую длину. Её конец практически дотянулся до люльки и надёжно упёрся в стену. Рыжий схватился за неё руками и на несколько мгновений повис над пропастью. Качнувшись пару раз, он ловко забрался на лестницу с другой стороны и, встав на ступеньки, вежливо поклонился. — Благодарю, леди, увы, не знаю вашего имени… — Эва Соверсен Лаки Иллусия, — лучше просто Эсли, а то вечно все коверкают второе, — зачем-то пафосно представилась она полным именем, а потом назвала прозвище, которым пользовались только её домашние. — Мортимер, — представился он и сел теперь уже на ступеньки, — но можно просто Мор. Эва придерживала лестницу внизу — на всякий случай, ей не хотелось быть свидетельницей несчастного случая. Ещё упадёт и разобьётся, теперь уже по её вине. Итак, рыжий ремонтник сейчас залезет наверх, а потом вообще пойдёт куда захочет, а ей до вечера придётся сидеть в запертой библиотеке. Одной. «Что бы ещё такого спросить для поддержания беседы, чтобы он не ушел так быстро?» — подумала Эва и вдруг выдала: — А этого старика Ио, вы его лично знаете? — Да, он делает потрясающие штуки, меня хотели отдать ему в ученики, но отец, кажется, давно махнул на меня рукой. При его количестве детей и работы он, к счастью, может себе это позволить. А я могу торчать на стене… так вот мастерская Ио… хм… это вон там, — он уверенно показал на кусок стены выше и правее. — Видите, где набиты технические скобы и большой кусок стены заварен медью. Если бы вы захотели, я бы с удовольствием вас сводил… но, боюсь, вы слишком заняты, да и мне, пожалуй, влупят, если я не закончу с ремонтом. — Да, конечно, занята, — печально вздохнула Эва. — Но как-то мне сегодня совсем не работается, и, может статься, мой отец тоже на меня рукой махнёт… — приврала она зачем-то. — Хотя, если постараться — я могу справиться за час. А потом у меня будет, пожалуй, немного свободного времени, пока не стемнеет. Знаете, что? Если вы и вправду можете сводить меня в Стену и пообещаете, что меня оттуда не скинут, потому что я… не из ваших… Тут Эва задумалась и запнулась. Что она вообще такое несёт? Если бы кто из домашних услышал, они б её отправили в пансион к тёте Левии. Но ей было восемнадцать. Ей хотелось приключений. А шанс выдавался нечасто. — Скинет? Я вас умоляю, милейшая, нам совершенно наплевать, где вы родились, лишь обитатели Стеклянного города считают, что жители стены — отребье, мы себе такого не позволяем, — он сверкнул зелёными глазами и рассмеялся. — Что ж, если решитесь, достаточно выставить лестницу в окно, я буду там. Ремонтник развернулся и ловко, словно обезьяна, полез наверх, перебирая всеми четырьмя конечностями. У Эвы Лаки было время подумать, испугаться, убедить себя, что не стоит бояться, передумать, ещё раз решиться — и даже струсить в последний момент. Она раздвинула шторы на другом окне, из которого Мортимера видно не было, и принялась за работу с таким усердием, что управилась минут за сорок. После нанесения финальных штрихов Эва подошла к раскрытому окну, чтобы убедиться, что юноша всё ещё ждёт её, а не передумал и не скрылся в своём родном «третьем городе». Потом посмотрела на лестницу; вниз, на сад, казавшийся с такой высоты игрушечным; вверх, на небо. Одежда — вот, что может помешать всей её затее. Чудесная бархатная юбка с кружевом и дома-то любит цепляться за все углы… А зацепись она за лестницу — и всё, в завтрашней газете появится новый некролог. Печально вздохнув, Эва подумала о брюках для верховой езды (мама не одобряла, но они у неё были!), однако, чтобы переодеться, нужно было спуститься к себе, а дверь была заперта… Без шансов. Эва почувствовала жуткую досаду. И злость на брата. Впрочем, Мортимер-из-Стены только хитро улыбнулся и метнул девушке тугой свёрток, оказавшийся плотно сложенными брюками, блузой, поясом с сумкой и потрёпанной кепи. — Что бы вы делали, леди, не будь я так предусмотрителен? В ваших кринолинах по Стене не погуляешь, — слегка насмешливо заявил он. — Ума не приложу, — ответила ему Эва, подхватив свёрток, прежде чем скрыться в недрах лаборатории, — села бы на пол и рыдала, как все приличные девушки, наверное. — Поспешите, Оссенский поезд прибывает через несколько минут, его дым будет нам как раз кстати, — услышала она, уходя. Зайдя за шкафы, она сначала придирчиво осмотрела одежду. Нет, даже ради приключений она не одела бы чужое грязное тряпьё. Но все оказалось чистым и вполне приличным. Спустя пару минут девушку уже трудно было узнать — только кепи съезжало набок с её скрученных в пучок волос, и тогда Эва распустила их и небрежно перетянула лентой в хвост. Закончив с переодеванием, она вытащила из потайного кармана в складках юбки свой маленький дамский револьвер, порадовавшись, что всегда носит его с собой, и спрятала в сумку. Стена, несмотря на заверения Мортимера, казалась девушке местом опасным. Удивляясь собственному безрассудству, Эва смело шагнула на лестницу.
