Друзья, что носят белое кимоно

      — Бедная, бедная Мицуки-чан.       Старая бабушка Нанако качает седой головой. Паутина волос, седая, как вершина Фудзи, и лет им почти одинаково.       — Бедная, бедная Мицу.       Скрип-скрип. Тяжёлое кресло-качалка колышет её, словно ветер, что заигрался с перезрелым плодом.       Родители привезли меня, несмотря на рекомендацию лекаря. «В том огромном старом доме слишком много пыли! И малышке не стоит так нервничать, с её-то здоровьем». Но папа был больше и сильнее, поэтому он решил всё за остальных. И мы помчались через стрелы дождя, через темноту осенней ночи, чтобы успеть к какому-то сроку.       Стемнело. За тонкими стенами так же плачет небо. Кап-кап. Небесная армия натягивает тугую тетиву. И луки скрипят от нагрузки: первый ряд, второй, двенадцатый — пока главнокомандующий Каминари-сама (1) не прикажет атаковать. Тысячи их, капель-стрел, летят на землю, чистят её от тех, кто осмелился строить козни против жителей Такамагахары (2). Свистят, поют, режут воздух. Кап-кап. Скрип-скрип. И бабушка снова вздыхает, жалеет свою больную внучку.       С самого утра родители отправили меня собирать дикую сливу. Варить дикое-дикое вино, чтобы сами боги отправили посла за бутылочкой. «Не мешайся, Мицуки-чан, нам нужно встретить много, очень много гостей». Всё же бабушка была известной женщиной в префектуре, и, как мне потом показалось, каждый третий житель посетил нас. Ума не приложу, почему двор не лопнул!       Кап! Не стоило тянуться к веткам, что стремились в небеса. Дождь закончился совсем недавно, когда уже рассвело, поэтому звон жидких звёзд орошает меня, стекает по лицу счастливым плачем, виснет на носу. Родители будут ругаться, но это не повод. Верхние плоды — самые вкусные, их целовала Аматерасу (3). Бабушка говорила, что если я буду хорошо кушать, то буду быстро расти, а если быстро вырасту, то Аматерасу и меня поцелует. Кап! Кап! И так хорошо, так весело, что я зарываюсь в заросли терновника, промокая почти насквозь.       — О-нээ-сан (4), — раздаётся из листвы. От неожиданности роняю улов, и там, в листве, что-то движется, заставляя ветки шелохнуться, — Нээ, осторожнее! Самые спелые попортишь!       Её личико такое белое, как перламутровое полотно в объятьях рамы чёрного дерева. Задорные бусинки глаз, чёрный жемчуг, цепляются за мою серую юкату (5), и сестрёнка хмурится. Я тоже насупилась.       — Родители сказали, никакой яркой одежды ещё три месяца.       — Они иногда бывают очень плохими, — соглашается она. Приходится позвать сестрёнку, чтобы та не сидела в мокром терновнике. Вот ещё, заболеет чем-нибудь. Но она — не я, и это не доставит маме и папе столько проблем, — Ты похожа на плесневелый омлет!       — А ты — на недоваренный рис, — и я оттягиваю нижнее веко, пока Ясунэ мчится за корзинками. Она сильная, хоть и маленькая. Бегает так быстро, что я не успеваю заметить её ног. Удивительно, столько просидеть у корней дикой сливы и сохранить кимоно в первозданной белоснежности… А я всегда пачкаюсь. Поэтому сегодня, у бабушки, родители переодели меня в тёмную-тёмную ткань, на вид слишком грубую, так что та уже царапала кожу. Наш лекарь говорит, что моё воображение позволяет превращать шёлк в мешковину, раз самые дорогие материалы ранят меня, если не нравятся. Поэтому — только лучшее. Но сейчас всё было иначе, и папе пришлось повысить голос, чтобы я не спорила.       — Давай собирать сливы, пока людей не стало слишком много, Цуки-нээ-сан!       Тянусь ввысь, расту, как молодая гора. Дождь из мягких, местами лопнувших плодов, опадает в бледные ладошки, их светлость лишь усилена нарукавниками. Она, наверное, мёрзнет. Сестрёнка никогда не зовёт меня Мицу, потому что любит Луну (6). Она вообще любит всё белое и холодное, поэтому обожает меня и своё кимоно, и может так долго сидеть в мокрых кустах. Мне так нельзя, я заболеть могу.       — Лови, Ясу-нээ, — и я смеюсь. Сестрёнка Ясу. Ясунэ. Её имя говорит о том, что малышка создана для меня. Мы почти ровесники, но именно ей подошло бы быть старшей — она сильнее и проворнее меня. Хотя эта глупышка до сих пор не научилась правильно запахивать кимоно... Нет, она не может быть старшей! Нам так хорошо вместе на заднем дворе, что взрослые несколько раз просили смеяться потише. Они ничего не понимают, все эти серьёзные мужчины в тёмных одеждах. В их жизни есть только работа и нет младшей сестры.       — Давай отнесём добычу, а потом я покажу тебе что-то интересное в моём тайном месте? — улыбается сестрёнка. Её зубы — как жемчужинки. Пальчиком тычет куда-то в заросли, в сердце терновника, и там, среди налитых соком слив, из чёрной-чёрной земли, напившейся небесной воды, проглядывают белые штучки. Дугой изогнутые, как несколько мостов через реку. А слива прячет от меня эти тайны, склоняется ветками. Не удаётся разглядеть, что там, и Ясунэ лишь отвлекает. Тянет, тащит, и вот мы бежим к двери. Я разуваюсь быстро, не понимая, почему сестрёнка медлит, как окрик матушки заставляет меня забыть обо всём.       И я иду в тёплый старый дом, где взрослые шепчутся. Топ-топ. Следы детских мокрых ножек. Мы в зале едим белый-белый рис, он напоминает мне что-то, но голова болит. Папа ругается, запрещает добавлять соус. Но чистый рис такой невкусный! Настолько, что меня тошнит. Матушка подхватывает меня, бежит в комнату, крича, чтобы принесли лекарство от жара, проносит мимо бабушки. Она зачем-то забралась в большую коробку и спит там в белоснежных цветах. Наверное, так она сохраняет молодость — ей уже больше ста лет. Всю ночь я мучаюсь лихорадкой, периодически просыпаясь, крича в горячке.       — Бедная, бедная Мицуки-чан, — горестно причитает бабушка. Скрип-скрип. Её кресло баюкает, унося меня в далёкое-далёкое детство, когда люлька казалась мне всем миром. Под полом, на первом этаже, скучные взрослые молятся и, кажется, плачут.       Мама сказала, прошло несколько дней, прежде чем болезнь отпустила моё сознание. Дела здесь были завершены, поэтому мы собирались.       — Глупышка Мицу, не стоило тебе так трудиться. В одиночку натаскать целых четыре корзинки! Неудивительно, что ты вымокла до нитки и заболела! — мама вяжет на мне оби, выбивая дыхание.       Я не отвечаю, всё так же дуюсь на некрасивые, скучные одежды. И вообще, можно было и похвалить, я ведь принесла им слив, и теперь можно варить самое дикое на свете вино. Вот только я совсем не помню, сколько раз бегала к зарослям терновника — два или четыре? И, хотя мозг подсказывает, что-то был лишь один-единственный раз, я списываю это на начало болезни. Не мог же один ребёнок утащить такую тяжесть в одиночку!       — Ты даже не смогла попрощаться с бабушкой, — ворчит папа, вынося вещи на крыльцо.       — Она не обидится. В следующий раз попрощаюсь дважды, — остроумно парирую я. И родители смотрят на меня так странно, что я снова решаю не говорить с ними. Вплоть до самого дома! Пускай подумают над своим поведением.       А к бабушке мы, кстати, перестали ездить. * * * Примечания: 1. Каминари-сама — другое имя бога Рейдзина, повелителя грома и бурь; 2. Такамагахара — небеса, обиталище богов; 3. Аматерасу — богиня солнца, одна из величайших синтоистических божеств; 4. О-нээ-сан — (и далее производные) — обращение к старшей сестре; 5. Юката — чаще всего летняя повседневная одежда, обычно подразумевающая дзюбан (нижний слой), саму юкату и пояс оби; 6. Цуки — Луна. Здесь подразумевается, что Ясунэ специально сокращает имя Мицуки до этой формы, а не общепринятой; 7. ВАЖНО (не читать до полного прочтения истории): цветам одежды уделяется столько внимания, поскольку это главные намёки на происходящее. Погребальным цветом в Японии считается белый, это цвет очищения покойного. Поэтому на стол подаётся преимущественно белая еда! (Рис, да-да). Погребальный наряд - кёкабара - сборный, и помимо мелких деталей узнаваем из-за запаха кимоно на другую сторону! Родственники же во время траура носят серую одежду. Чем больше времени прошло с момента смерти, тем более светлую ткань можно использовать. Длительность траура зависит от степени родства. Так же о самой церемонии — похороны проходят на третий день после смерти, что заставляет нас вспомнить поскрипывающее кресло…