Маленькая девочка

Папайрус любит мед. Маффет всегда подмешивала в сладость алкоголь, и у скелета после такого приятного напитка приятно покалывало в пальцах. Если он не напивался в хлам. Папайрус любит сигареты. И хоть его братик этого не одобряет, он все-равно курит одну за другой, пытаясь сосредоточиться на своих мыслях. Папайрус любит Санса. Как брата, естественно. Да и мало кто в Сноудине не любит этот маленький очаровательный комочек энергии, который только одним своим видом вызывает улыбку. И Папайрус, который помнит его еще совсем маленьким, не может не любить своего маленького бро. Папайрус обожает Чару. Такую беззащитную, безобидную Чару, которая только своей улыбкой заставляла душу скелета пропускать удар. Она была несколько меньше его, но все же достаточно высокой для своих шестнадцати лет. И Папайрус не хотел, чтобы она вырастала. Он хотел, чтобы она навсегда оставалась такой по-детски беззаботной, такой наивной и доброй, что даже в постели, когда он резкими толчками двигался в ней, даже когда она стонала его имя и зарывалась носом в его оранжевое худи, чтобы скрыть румянец и просто вдохнуть его запах, даже когда она блаженно стонала в оргазме, чувствуя как скелет кончает в нее, он не мог справиться со слишком сильно бьющимся сердцем и такой слишком родительской нежностью. Старый уродливый педофил. Он всегда не сильно горел желанием выходить на поверхность. Тут, в подземелье, у монстров была еда, были друзья, семьи. Была полная уверенность, что никто не пойдет на них войной, истребляя всех монстров. Так зачем было что-то менять? И, может, потому, вид солнца не вызвал у него эмоций меньше, чем когда Чара так по дружески взяла его за руку. Будто ничего не было. Будто каждая их ночь была лишь его сном. Это было так приятно. Это принесло ему столько боли. Конечно, Чара стала очень популярна в мире людей. И разумеется, кто упустит шанс стать ближе к послу и освободительнице монстров? Сколько раз ей предлагали руку и сердце*? Сколько раз она отказывалась, придумывая самые глупые объяснения, всегда смотря только на него? Сколько раз она шептала в постели, что любит его? И, Боги, как его грели эти слова. Как он хотел, чтобы она говорила их ему в открытую, не боясь того, что Азгор сожжет скелета дотла. Чтобы им можно было их говорить. И скелет знал, как решить эту проблему. И Чара, и все вокруг, и, кажется, само время останавливается, когда на ее двадцать третьем дне рождения, прямо посреди праздника, Папайрус становится перед ней на одно колено и говорит эти три самые заветные для нее слова. Будь. Моей. Женой. Да, Папс никогда не отличался оригинальностью. И когда монстры стали шептаться, Чара все еще неверяще смотрела на кольцо, еле заметно мотая головой, словно пытаясь что-то сказать, Папайрус думает, что сделал очень большую ошибку. Шаг. Еще один. В какое-то мгновение, Чара повисла на шее у скелета, чуть ли не рыдая от счастья и ее тихое "Да" прозвучало слишком громко во вновь воцарившейся тишине. И в тот же миг Папайрусу стало абсолютно плевать на то, что Азгор может покалечить его, на то, что монстры стали еще более оживленно шептаться, на то, что приглашенные люди стали смотреть на них с презрением. К черту все. Вот она. Его все еще маленькая, беззащитная девочка, которая уже давно как не девочка. Которая обнимает его так искренне, как будто это в последний раз. Которая тихо всхлипывая, зарывается носом в его худи и блаженно закрывает глаза. И она теперь точно его маленькая девочка.