Утечка

      — А я говорил, звезд не будет видно.       Шепот во мраке сквозящей каморки казался громыхающим треском разбитой посуды. Звон высокого мужского голоса затих в окружающей обстановке, утопая в белилах стен и пыльных плинтусах углов. В водянистом звучании растворяется хрипящее дыхание.       — Черт, Бейтс, кардиограмма нестабильна.       — Продолжай.       Мягкий обволакивающий кожу материал длинной рубашки прилип ко взмокшей пояснице, а двойные манжеты болезненно впивались в кожу запястий. Рука затекла и неприятное мелкое покалывание разлилось от кончиков пальцев, медленно заполняя кисть материальным белым шумом помех. Пальцы непроизвольно дернулись, отзываясь болью в перетянутом предплечье. Липко и несказанно паршиво. Под веками, окисляясь на темно-зеленой радужке, протекал металл, рыжий, вязкий, горячий.       — Бейтс?       Дышать так тяжело, словно на грудную клетку наступили, давя на солнечное сплетение заостренным каблуком с железной набойкой. Резь проникает по глотке с каждым вдохом, рвет изнутри трахею, царапает ребра, утекает с выдохом. Пульс никогда не был таким громким, близким. Кажется, он застрял в воздухе, перестукивая любые тональности голосов и клацанья инструментов. Кажется, кровь гремит громче внутренней трескотни. Кажется, мне лишь кажется, буду надеяться.       Расплавленные капли стекают из уголков глаз, ресницы слиплись, я уверен — если открыть глаза, они напугаются. Они все такие дерганные, спешат, торопятся вперед, спотыкаются о собственные ботинки, рассыпают горсти пестрых желатиновых капсул. Желтые, светло-синие, бардовые — язык заплетается от горечи, барабанные перепонки резонируют от их хруста на зубах, пронзительного и резкого.       Зрачок расфокусировано глядит прямо на светлое пятно в серебристой кайме. Изображение серое, блеклое, словно из-под мутной матовой пелены. Картинка расплывается, кучкуя контуры в монотонное месиво белесых оттенков. Различаю их склоненные лица, жилистые руки, пропахшие до костей чем-то резким и вязким, мелькают тенями перед носом.       — О, Господи, он пялится прямо на нас…       Послышался алюминиевый звон, бряканье по отполированной поверхности чего-то небольшого на мгновение заполнило комнату. Я прикрыл веки, чувствуя теплый зуд под кожей, дребезжащий, перебегающий от суставов к мышцам. Плечи начинали мелко подрагивать от периодических вспышек леденящего холода, уши же горели, словно с них должен был слезть свернувшийся эпидермис, оголяя хрящи. Ком тошноты подкатил к корню языка, склизко и солоно стало на зубах. Подобно бордовой тянучке из пастилы, виднелась нить, проскальзывающая перед замыленным взором. Ощущение, будто я слышу, как стягивают покровы узловатые стежки и рвется ткань под острой иглой.       Боль медленно накатывает на меня всей своей тяжестью, тянет, поднывает глубоко внутри. Вспышка. Я рвано и глубоко вдыхаю, широко распахивая глаза от пронзительной рези где-то над переносицей. Остро и четко ощущается пульсация в висках, гулкая и дурманящая слух.       — Да вколи ты уже это, кретин!       Меня всего перетряхивает от адского состояния, хочется громко и протяжно кричать — голоса будто бы никогда и не было. Хрипло покашливаю, содрогаюсь, пытаюсь зажмуриться. Словно я вновь окунулся в чувства, когда, вывалившись из окна невысокой пристройки, два ребра треснули, передавив легкое. Вот только поломались все кости, все ребра, глубоко все взъелось, сгнило и проросло болезненными побегами, рвущими органы изнутри.       Я вижу их четко, я слышу их громко, я чувствую их крючки в своем мозгу. Я знаю, они выковыривают мои неправильные мысли бритвенными лезвиями прямо из извилин, собирают нечистоты в охапку и швыряют в серое, обрамленное белой акриловой полосой, ведро на углу операционной. Они бросают туда и части маленьких, никчемных, истошно кричащих существ, соскобленных из живота — Джейсон говорил мне об этом. Зачем им мои мысли и кусочки головы, если боль расщепит мозг прямо сейчас? Они очень глупы и самоуверенны.       Меня тормошат, а фаланги от рези уже не гнутся. Глаза слипаются, шум нарастает. Волна теряет свою звуковую силу, откатывает, затихает. Тревога сменяется теплом, слабостью и колким ощущением недостатка в чем-то. Темнота распыляется внезапно, сбивая с толку и кромсая хлипкие догадки. Как нежно и бережно. Как приятно.

***

      Нечто твердое давит на поясницу, царапает лопатки и затылок. Ладони, кажется, весят целую тонну и колеблющая тряска бьет по кистям. Цокают детские туфельки, звонким эхом разносясь по округе, и я замечаю, насколько ярки возгласы трещащий под чужими ногами плитки.       — Мальчик, почему у тебя мозги наружу?       Свет струится по небольшому выступу стеклянной панели в двери. Щеколда открыта, створки распахнуты, а из оконца виднеется каштановая макушка. Она ерзает, трепыхается, что-то щебечет себе под нос и стоит, в упор глядя на меня. Голос высокий, трепетный, с нотками ярого любопытства и некой детской наивности. Не омраченная тошнотворной картиной, она стоит у входа палату и совершенно не торопится бежать наутек при виде гнойничков под марлей.       Под правым ухом липко и скользко от натекшей из раны жижи. Она пренеприятно пахнет, цепляется к скулам, склеивая их с шершавой поверхностью запыленного матраца. Вспоминаю, когда же ко мне в последний раз заходила та молоденькая женщина и вытирала вплеснувшиеся остатки старых мыслей, размазанных по стенкам черепной коробки. Плечо, искалеченное какими-то острым завитками, топорщащимися ото всюду, покрылось желтоватой жидкостью, к которой прилипли рукава футболки. А девочка все наблюдает.       — Это каша?       Конечно же, милочка, это лишь овсянка, лежащая тут со вчерашнего полдника. Кто-то сшиб тарелку и пнул керамическую посудину в дальний, темный угол. К сожалению я совершенно не помню, кто это был, информация пролилась за края, капая с волос в густую кашицу на бетонном полу. Над ней жужжит мелкое насекомое. Давно, все никак не умолкая ни на секунду. От монотонного трепыхание его крохотных пестрых крылышек сводит зубы, крошится эмаль, сыпется на язык кислотой с горчинкой. Я точно знаю: стоит мне уснуть и оно взлетит с овсяных комочков, сядет на мой мозг, вгрызется и будет доедать мои мысли, а вместо серого вещества под скальпом будут перекатываться вареные хлопья. Оно выжидает момента, я уверен.       — Надеюсь, ты выздоровеешь.       Слышится скрип заржавелых петель, цепляющих деревянную дощечку. Хлопок. И темнота вновь окутывает все окружение своим мягким, но в то же время ужасающим и мерзлым покрывалом. Шаги уносятся прочь по ступенькам, только вверх, к приемной. Жужжание стихло. Оглушающая тишь, будто вата, заполняет опустошенное пространство вокруг. Мысли не гундят под волосами.       Их выскоблили, а все, что осталось — расплескалось и засохло коркой на тканях. Череп пуст.