зима, коты, неизлечимости

Юнги включает обогреватель на максимум (уже второй, одолженный у Намджуна, и они окружают кровать), покрепче обвязывает шею шарфом и прислушивается к своим ощущениям. Его знобит, на полу ждёт новая кружка порошка якобы-супер-помогу-избавиться-от-гриппа, а за окном мельтешит снег, впиваясь крупинками в стёкла. Там, на дорогах-улицах-площадях, безумно холодно, ветер заползает в каждую щель, под каждый камень, и у Юнги внутри – также. Лоб горячий, пальцы жгутся теплом, а внутри такой стылый холод, что хоть обогреватель в глотку запихивай. То ли подорванный температурой на пределе организм не справляется с разыгравшимся воображением, то ли в жизни нужно что-то менять. Город, страну, или хотя бы закатать себя в курточную капусту и выйти из дома, выбросить пару пакетов мусора (можно и ещё что-нибудь, мысли, образы, Юнги бы и самого себя выбросил, благо, нос сейчас к отходным запахам нечувствителен, как и ко всем другим, даже ядерный парфюм, ненужный подарок, пахнет ничем). Юнги протягивает руку за кружкой, попутно решив залить в себя ещё и жаропонижающее. А ещё снотворное, анти-мыслительное и что-нибудь, чтобы на время отключилось воображение. В окна настойчиво стучится снег, и Юнги честно и искренне ненавидит зиму. ҉ Будни предполагают валяться в кровати в пропотевшей футболке хоть не вылезаючи, вряд ли кто-то завалится в гости и будет сочувствовать и устраивать фейерверки советов, но. Юнги выползает из-под одеяла с неизменно замотанной в шарф шеей и половиной лица (ему нужен шарф побольше, чтобы целиком в нём спрятаться, болеть в стиле мумии – а что, хоть какое-то развлечение) на требовательные позывные дверного звонка, и, к его огромному раздражению, дверью хлопнуть перед гостем совесть не позволяет, хотя Юнги видеть никого не хочется больше, чем обычно, его дружелюбие и желание открывать рот ради общения плещутся на отметке минус квинтиллион микрограмм. Но Чимин беспокоится всерьёз, и он котейка, если честно, улыбкой разгоняет унылый бактериальный застой в квартирке на дохера-высоко этаже, окна распахивает, ставит чайник на плиту, прячет найденную на столе пачку сигарет куда-то (Юнги совершенно случайно замечает, что ‘тайник’ банален до жути – за горшком с каким-то сдохшим в доисторические времена цветком). Его, всего такого заботливого и внимательного, выгонять вновь под гадкий снег жалко, а ещё он витаминов круглых рыжих принёс, под цвет волос свой подбирал стопудово, а ещё конспекты какие-то и – ‘Намджун-хён собрал тебе микс всякого, клялся, что от этого выздороветь – раз плюнуть’. Ну вообще невежливо будет ляпнуть что-нибудь вроде ‘я тут заебался и замёрз, окна закрой и клеем залей, а дверь, кстати, вон там’. Юнги декабрь бесит своим нестандартным количеством снежных осадков, и там, во дворе, Юнги сегодня часа два наблюдал, сугробы растут, а люди пытаются сойти за пингвинов; Чимина жалко выпинывать на растерзание льдистым колючкам, пусть хоть отогреется для начала. Ну и апельсины помоет, Юнги самого хватит только на запихнуть половинки две в рот и лениво жевать. Есть всё ещё не хочется, спать уже не хочется, да и вообще нихрена не хочется. Чимин делится чем-то – у него вчера лекция была интересная, Юнги слушает нарастающий гул закипающей воды в чайнике и, вторя Чимину, только не вслух, думает, что под болезнь отнести можно столько всего; аптеки в таком случае не укомплектованы и половиной нужных лекарств. Хотя от каких-то зараз пилюль не существует в принципе. Сочувствие, жалость и ослабленную защиту своего шарфа скрытности Юнги без раздумий относит к неизлечимым заразам. Хотя присутствие Чимина на его кухне и в целом в квартире Юнги считает напряжным (для себя), необязательным (для Чимина) и утомительным (для слезящихся от нового скачка на термометре подмышкой глаз). Чимин мельтешит от плиты к столу, колдует с заваркой и смущённо делится, что попросил целебных рецептов у одного из хёнов (у него этих самых хёнов в телефонной книге за шестьдесят персон, хоть отдельную группу контактов создавай и ставь на все входящие что-нибудь строгое). Юнги прыскает в шарф, проигрывая в голове имперский марш (ассоциации класс, кажется, мозгу пора снова отключиться в окружении обогревателей), нюхает подвинутую к нему кружку (из которой он обычно не пьёт, она стоит-пылится на полке чёрт знает зачем), не ощущает ничего, кроме желания высморкаться, и смотрит на присевшего напротив Чимина с такой усталостью, что даже камень на его месте понял бы, что дверь – вон там. Но Чимин ставит локоть на стол, на ладонь щекой опирается и смотрит в ответ как-то трепетно. Как на подыхающую кошку, решает для себя Юнги, и заполняется внутренним озарением. Идёт на поправку. Мысли начинают брать курс на привычное ничего-особо-не-ждать-от-людей-и-жизни русло. Чимин набрасывает на плечи куртку лишь после того, как заливает в Юнги две кружки странного на вкус чая (‘шалфей, чабрец и прочее’, – наставительным тоном сообщает Чимин, постукивая пальцем по крышке заварочного чайника, как будто это безумно важно, ага) и заставляет сжевать три апельсина. Бананы он пихает в холодильник, и Юнги на прощание вместо ‘спасибо, что оставил в одиночестве, наконец’ ворчит о том, что ну нельзя их в холодильнике держать, они же там сохнут. Чимин в ответ лишь беззаботно машет рукой и, даже не застегнув молнию на слишком лёгкой куртке для снежной задницы вместо переменной облачности, скрывается на лестнице. Юнги бросает хмурый взгляд на беспрестанно мигающие кнопки вызова лифта. Опять сломался. Опять чинят. Юнги захлопывает дверь в квартиру, прежде чем больной на выдумки мозг даст команду попросить ремонтников и его починить, у него внутри что-то перегорело, спаяйте контакты. ҉ Юнги окручивает серый плюшевый шарф вокруг шеи и пялится куда-то в стену, думая о том, сколько бесполезного дерьма ему надо сделать сегодня. И завтра – точно так же. И каждое завтра. Смысл жизни ещё проще, чем вопрос с ответом ‘сорок два’; просто делай что-то бесполезное и не задумывайся о смысле того, что делаешь. Юнги мог не задумываться о полезности-бесполезности ровно три дня, пока почти беспробудно тусовал под одеялом в объятиях гриппа. Сейчас, когда болезнь вернее некуда сходит на нет, мозг работает с бешеной скоростью, будто навёрстывая часы-минуты простоя. Юнги не сказал бы, что он от этого в восторге. Он и без того думает слишком дохуя, перфекционизм, организованность и прочие прелести его характера жизнь проще не делают. На выходе из подъезда Юнги поджидает жалящий открытые щёки мелкий снег, будто комары, честное слово; Юнги нахлобучивает шапку на весь лоб и опускает голову вниз, чтобы пингвином пошпарить к подземке. В эфемерном ежедневнике помечаются галочкой этапы из ежедневного забега бесполезных (или без ‘без’) дел, в районе обеда Юнги заправляется фаст-фудом и кофе, а после окончательного заполнения всех пунктов на сегодня обнаруживает себя сидящим на скамейке у перрона железнодорожного вокзала. Семь вечера, отправление какого-то поезда с первого пути, а Юнги не чувствует кончик носа и щёки и закидывает голову вверх. Снега нет, но зато туч целая делегация, ползут лениво слоями один темнее другого, такие солидные и с запасом новых ледяных комаров. Мимо проходит группа радостно болтающих людей; Юнги провожает их спины бездумным взглядом и оседает на скамейке ещё ниже, ещё глубже зарываясь лицом в шарф, а ладонями – в карманы пуховика. Юнги не встречающий и не провожающий, ему здесь делать, по сути, нечего; вопрос для не до конца оправившегося от заразы мозга: как мы здесь оказались. Юнги можно бы зайти (погреться) в здание вокзала, сунуть покрасневший нос в окошко и уточнить, билеты куда-нибудь, где хоть что-то можно менять, в наличии бывают никогда или никогда-никогда. Если менять не получается прямо сейчас и прямо здесь, то нигде не выйдет. Закон подлости, или, наоборот, справедливости. Мол, ты старайся, карабкайся к цели, просто так ничего не даётся. Юнги знает. И носом замёрзшим шмыгает. И пародирует вполголоса шум паровоза, когда оставляет за спиной группки встречающих и провожающих. ҉ Юнги бесцельно гробит время, измеряя количество шагов в тротуарах в его районе, а ведь вышел на своей станции метро ещё с час назад. Снег оседает на плечах мелкий, будто нарубленный, и дома, конечно, тепло, но. Юнги останавливается и поворачивает голову вправо. Из окна первого этажа сквозь тонкий тюль на него в упор смотрит рыжая кошка. С испугом и интересом – удивительно, как безупречно это сочетается в кошачьих глазах. Юнги смотрит на неё в ответ. Целую минуту никто из них не сдвигается с места. Кошка спрыгивает с подоконника вниз так внезапно (и грациозно, этого не отнять), что Юнги даже вздрагивает. Смотрит ещё немного на недвижимые волны тонкого тюля, закуривает и, повернувшись, продолжает считать шаги. Триста восемь, эти дома безумно длинные. И кошки эти рыжие, тц. Юнги вообще по кошкам не особо, но. Одну рыжую заразу он готов повторно в свою квартиру запустить и пополам поделить подушку. Вот так вот просто, спустя год простоя и недели бесконтрольной работы мыслей (то грипп, то устал сдерживать, то любопытство) – готов. Эта мысль ни в какую не хочет укладываться в голове. Бродит на месте, мнёт для себя подушку мягкими лапами, но то ли поместиться не может, слишком уж обширная и шокирующая, то ли она пропустила стадию, где её должны понять и принять, а без этого здесь никак, извините, дисциплина и прочее. Юнги кривит губы в невольной усмешке и всматривается под ноги ещё внимательнее, может, где кто уронил пособие по возвращению себя в практичное русло. Воображение, конечно, штука необходимая для творческой души, но когда оно вытворяет что-то такое, с лапами мягкими, отвлекающее и вроде ненужное, хочется его из себя с корнями вырвать и выкинуть в урну. Юнги кидает в урну только окурок. ҉ Чимин пропадает в своих делах и своей жизни на долгие две недели, и Юнги в перерывах между парами и пунктами в списке всяких (без)полезных дел ловит себя на мысли – этот кот не обедает нормально, куртку нараспашку носит даже в холодный снегопад; подмывает позвонить и протирадить ‘здрасьте, Пак Чимин, вы какого хрена о себе не заботитесь, завязывайте растрачивать себя на других, а то, честное слово, шарфом вас придушу вместо того, чтобы заботливо уязвимое горло замотать’. Юнги думает, что он дохуя думает. И ломает над тарелкой очередную печеньку в виде бабочки. Он в этой кофейне впервые, и выпечка здесь странная, то ли в японском духе, то ли в сказочном. Юнги сказки не особо по душе, ему по душе закрытые окна и тепло обогревателей, но до станции ‘дом’ ещё на нескольких притормозить надо. Посреди людной площади Юнги ни разу не запланировано притормаживает на станции ‘скучаю’. Он как-то отвык от жрущих энергию, но доставляющих взаимодействий за свои недели больничного, а тут вдруг пальцы сами тянутся листать меню вызовов и натыкаться на сплошное ‘Чимин’. Ну здрасьте, Пак Чимин. Вы вообще везде. Хотя Юнги вроде кошек не любит. Порыв ветра ерошит не скрытую под шапкой чёлку и заставляет зажмуриться; холодно, сука. Юнги убирает телефон в карман, пихает наушники на законное (спасающее от городского шума) место и ждёт зелёного сигнала для пешеходов. Станция ‘скучаю’ остаётся где-то за гранью маршрута; у Юнги слишком много бесполезного дерьма (в голове) в списке дел на сегодня. ҉ В воскресное утро Юнги потягивается и шмыгает носом, снимая с плиты турку. Глаза просыпаться вообще не хотят, заразы, а в окно заглядывает бесполезное, но настойчивое солнце. Здоровается лучом с горшком на окне, скользит по столешнице и играется с уровнем раздражения в Юнги, заглянув ему в глаза. Глаза просыпаются вместе с желанием вернуться обратно под одеяло. Хотя сегодняшний день, вообще-то, обещает быть приятным – с ребятами встретиться, Намджуна поблагодарить за (абсолютно не помогающий, если честно) сборничек треков, послушать, чего там у кого нового, может, Чонгук себе кошку завёл (или нового идола, до чьего уровня будет доводить себя постоянными тренировками; у всех разные хобби); может, Чимин на встрече тоже появится. Солнце в окно заползает уже наглее, только толку от него – ноль, его лучи, попадая на кожу, холодят, а не греют. Чимин, если честно, и то теплее, хотя от него вообще ждать такого вроде и не прописано в правилах; но он же кот, напоминает себе Юнги, они ходячие грелки. Юнги пьёт кофе с оседающей на дне кружки гущей и безуспешно пытается вспомнить, когда это (всё пошло не так; хотя ладно, это он помнит) он начал сравнивать Чимина с котом. Да что там сравнивать – и называть. Ладно хоть только про себя. Зато как ласково. ҉ Чонгук с новыми наушниками поверх тонкого полосатого шарфа (как ребёнок, ей-богу) сияет восторгом, пока делится с не очень внимательными слушателями своими последними достижениями, а потом порывается соскочить со спинки скамейки и наглядно заставить всех заметить и оценить. Хотя нужно ли ему это. Юнги, не возводя себе цели быть придирчивым, наблюдает за танцующим под что-то своё (то ли в голове играет, то ли в сердце) Чонгуком внимательно, ближе к завороженному. Намджун почти над самым ухом говорит что-то о маленьких гениях. Хосок за бесплатное зрелище делится с Чонгуком своей баночкой колы, а потом запрыгивает в чашу колеса обозрения и качает ногой под такт несуществующей песни. Чонгук жестами зовёт хёнов присоединяться; Юнги решает, что прямо сейчас ‘хён’ к нему не относится, и вскоре остаётся на скамейке с гнутой спинкой один. Зато с улыбкой прислушивается к выкрикам Тэхёна (не пытаясь уловить их смысла и вовсе) и, зябко поводя плечами, оглядывается по сторонам. Чимин на встрече не появляется. ҉ У Юнги двор – заключённый между кольцом высоток уголок для детей и двумя скамьями для взрослых. То ли к лету ещё выставят мест для посидеть, то ли проектировщик решил, что людям и дома на это выдумки хватит. Юнги дома муторно, а на улице хоть и зябко-мрачно, но дышать есть чем, и понаблюдать за чужой жизнью можно. Только места катастрофически не хватает. Скамейку его любимую, с неё вид на родной подъезд безупречный, облюбовала стайка подростков, у них разговор о музыкальных пристрастиях и что-то шуршащее из разряда вредностей для желудка на коленях. На другой скамейке кем-то злободневно выведенное на тонком слое дневного снега ‘fuck’. Юнги даже усмехается, прежде чем стряхнуть творение к своим ногам и присесть, мгновенно откинувшись на спинку. Над головой серый кисель из снеговых облаков, вечерняя картинка в этом месяце словно на повтор поставлена. Юнги предпочитает разглядывать пса из квартиры на пять этажей ниже – хозяйка-студентка выводит его на прогулку когда удаётся, а пёс смешной, с лапами низкими и мордой любопытной. Юнги иной раз хочется спросить у пса – ну и, есть ли смысл. У людей его тоже из карманов не валится. Юнги продолжает наблюдать за тем, как пёс беспокойно что-то вынюхивает у бордюра, даже когда рядом с ним кто-то садится. Кто-то с волосами цвета рыжих круглых витаминов, с усталой, едва различимой улыбкой на пухлых губах и в распахнутой куртке. Юнги краем глаза подмечает накинутый на шею кнутом тонкий шарф. Чонгук подогнал. Юнги на мгновение хочется столкнуть Чимина со скамейки. В следующее мгновение он приветственно кивает, но взгляда от пса не отводит. Пёс находит интересными для обнюхивания с повизгиванием следы какого-то другого зверья. Юнги находит интересным прикинуть, сколько вообще собак держат в этом безумном количестве квартир, что в домах кольцом вокруг. Чимин находит интересным потянуть на себя чужую руку и невесомо-хаотично разминать замёрзшую кожу своими пальцами. Юнги вслух замечает, что ему, вообще-то: – Не холодно. Чимин отвечает вздёрнувшимися в иронии уголками губ. – Серьёзно. Всегда холодные. – Знаю, – голос Чимина звучит упрямо, будто ему только что открыли глаза на что-то для него очевидное ещё со времён сдохшего цветка в горшке на кухне. – И что ты слишком много думаешь, тоже знаю. И что Солнечной системы когда-то не существовало вовсе, и что пса этого зовут Нини, и что кофе для турки закончился, и что зима жуть как бесит. И что кота завести снова хочется – такого рыжего, невыносимого. Со второй-то попытки должно всё пойти как надо, а не как обычно катится. Чимин вообще всё знает, зараза. Неизлечимая. Юнги, сунув отогретую чужими стараниями руку в карман, вслух признаёт (неохотно, конечно же), что да, вновь готов приручать и приручаться, если только сам кот не против. Чимин лукаво улыбается и просто смотрит Юнги в глаза. И это самый понятный ответ. (Юнги хочется забежать в здание вокзала, сунуть замёрзший нос в окошко и с улыбкой сказать, чтобы билет куда-нибудь, где хоть что-то можно менять, для него не откладывали).