Барни Бартон

Сквозь дверь ничего не слышно. Я отчаянно прижимаюсь ухом к скважине, но не могу разобрать ни слова из того, что говорит отец. Просто гул в знакомом тембре, но никаких отдельных фраз. Мама, конечно же, молчит. Придется приоткрыть. На свой страх и риск я медленно открываю дубовую дверь. Теперь я вижу приемную доктора сквозь щель в сантиметра два, но этого более чем достаточно. По крайней мере, мне видно брата и маму. Сейчас лето, и обычно она носит очень красивые платья, но сегодня на ней свитер и брюки, чтобы скрыть еще свежие синяки. Чтобы хоть кто-то поверил в тот бред, который несет сейчас мой отец. — Мальчишки, что с них взять… Не уследишь с минуту, и ускачут, куда не положено. Я же знаю, что они в лес бегают. Сам я мясник, учу их охотиться на дичь из лука, но только рядом с домом. Ну и сами понимаете, искушений же полно кругом, вот они и… Наверное решили, что на крупного зверя одни могут пойти. Младший же вообще еще стрел в руках не держал, соблазну легко поддается. И прибегает ко мне потом старший, кричит, мол, с дерева упал. Эдит мальца осмотрела, она же медсестрой была раньше, сказала, что надо вести к вам. Сейчас он наверняка провел рукой по грязным темно-рыжим волосам, как он всегда делает, когда врет. — Не вините себя, Гарольд. Это дети. Сейчас главное разобраться с последствиями. Врач встает из своего кресла и подходит к столу для осмотров, где, понурив голову, сидит мой шестилетний брат Клинт. Только сейчас я замечаю, что его голова перебинтована. Мне всё равно, что отец обвиняет в его травме меня. Это не изменит моих воспоминаний о вчерашней ночи. Я все помню. И Клинт. И мама. Вчера досталось всем, но моему брату — особенно. Клинт вышел маленькой копией мамы — такие же пепельные волосы, светло-карие глаза. Наверное поэтому, даже когда у отца были припадки, он никогда не бил его по лицу. Раньше не бил. Врач проверяет реакцию зрачков Клинта на свет, измеряет пульс и начинает разматывать бинты. После череды каких-то странных измерений врач произносит вердикт. — Временная потеря слуха. Правое ухо восстановится, за левое не отвечаю. Парень будет счастливчиком, если вернется половина. Мама всхлипывает в рукав своего свитера. Я сажусь перед ним на корточки и смотрю в лицо. — Ты плохо меня слышишь, но говорить всё равно можешь. Все такой же отсутствующий взгляд в пол. — Дай мне свою правую руку. Слышит! В безразличном взгляде мелькает недоразумение, но ответа нет. — Давай, давай. Руку. Пожалуйста. Снова безысходность и бездействие. Мое терпение истекает и я сам беру его маленький сжатый кулак. — Расслабь. Нет, серьезно, это важно. Он не доверяет мне, и я это вижу. Неудивительно. Но хватка кулака становится чуть слабее и этого достаточно. Я держу его запястье одной рукой, второй передвигаю его пальцы и опять формирую кулак. — Вот так. Теперь большой палец немного отведен и больше защищен от повреждений. Запомни, основной удар должен приходится на две передние костяшки. Это самые сильные точки в ладони. А сам удар должен идти снизу, так импульс от него будет идти дальше вдоль лучевой кости, и это снизит твой урон. Будешь держать кулак по-другому — будет очень больно. Меня этому учил отец три года назад, еще до того как запил. Клинт тогда был еще маленький, а мне самому было шесть лет. — Опробуй. Ударь меня. Я ожидал того же безразличного взгляда, но Клинт мигом встает на ноги и бьет меня в челюсть. Удар правильно направленный, но слабый. Я бью его в ответ по лицу, и тут вулкан взрывается. Даже удивительно, сколько ярости может уместиться в таком маленьком тельце. Он тараном сбивает меня на пол и ударяет в лицо, в челюсть, в шею. Я отвечаю тем же. Только сейчас я понимаю, что похож на отца также, как Клинт — на мать. Мы, родные братья, валяемся на полу грязного амбара и избиваем друг друга в полной тишине. — Возьми что угодно и используй! — я кричу ему в лицо — Сражайся! Всем! Что! Видишь! Может быть, он это усвоит.

***

— Барни! Да чего он там опять копается? — Барни, постой! Мне чуть-чуть осталось! — Давай скорее! Я стою одной ногой на педали старого велосипеда и кусаю губы от нетерпения. Ну давай же, времени не так много. Я не хочу, чтобы сегодня мы опять нарвались по возвращению. И поэтому ору, что есть сил. — Ты хоть понимаешь, что надо будет вернуться до ужина?! — Да все уже! Я готов! Бегу! Клинт, держа в руках непонятного назначения пластиковую коробку, выбегает из дома и мгновенно запрыгивает на свой велосипед. Странно гармоничное зрелище — я и мой младший брат, оба с синяками и поцарапанными коленками, искренне улыбаемся тому, что едем ловить лягушек. Это была моя идея — недавно на ту реку наш класс водили купаться. Кто хотел, плескался на мели, а некоторые пошли исследовать заросли ниже по течению. Клинта всегда забавляли такие вещи, поэтому по приходу домой я в первую же очередь рассказал ему. И вот мы опять едем через огромное поле на окраине Уэйвери. — Класс! — восклицаю я и подставляю под руки Клинта коробку, куда плюхается уже третий на сегодня лягушонок. По пути он уже объяснил мне, что сделал в коробке дырки для воздуха — надо забрать улов домой. Дома никому это точно не понравится, но мы что-нибудь придумаем. Стоя по колено в холодной речке и жмурясь от закатного солнца, не очень-то хочется думать о каких-либо проблемах. Я закрываю крышку и вытираю мокрые руки о практически настолько же мокрую футболку. — Что? Ну вот. — Я сказал, классно ты поймал его. Как уши? — Да нормально, просто немного… Ну, как будто эхо. Слушай, Барн… — Чего? — Как думаешь, надолго мы еще здесь? — Я же говорил, на до ужина-… — Да нет, я про семью. Ах да. Наша семья. Приемные родители. — Наверное, уже скоро нас опять… Кажется, прошла целая новая жизнь, но я всё равно помню родную семью. Мама прижимала одного из нас спиной к стене, чтобы тот не смог вмешаться, пока били другого. Мы с братом часто сидели всю ночь на кровати, даже не пытаясь заснуть под ужасные крики, ждали звуков отцовского храпа и тихого маминого плача, что значило — на сегодня буря прошла. Ведь это папа чуть не лишил Клинта слуха. Врачи тогда сказали, что это не навсегда, что через некоторое короткое время все восстановится. А я им не поверил. Они же врачи, им не знать, что есть увечья, которые не вылечить. — Не знаю. Все лучше, чем обратно в детский дом, да? — Ага. Опять молчаливое наблюдение течения. С ухмылкой я пихаю брата в бок. Тот чуть не падая, окатывает меня брызгами, и толкает в ответ. Вот так лучше. — Ладно тебе, давай дальше смотреть. Куда это они все подевались? — Может, они запомнили нас и убежали. — Это лягушки, Клинт. Они не могут запоминать. У них мозг размером с орех, прямо как твой. — Заткнись. Смотри, вон там один есть… Я уже держу в руках взятую с берега «лягушатницу», а Клинт максимально тихо подходит к своей цели. Слегка приседает, держа полураскрытые ладони наготове. Выдыхает. И… Я закрываю крышку контейнера и передаю его брату. — Ну, ты поаккуратнее только. Придерживай крышку, а то упрыгают еще. Нам пора, уже скоро ужин, наверное. И газон еще надо будет успеть подстричь, до того, как он вернется. — Ага… Опять этот знакомый взгляд в никуда. — Клинт? — Может быть, нам не стоит возвращаться, а, Барни? Может быть, нам стоит… убежать? Мы подъезжаем к небольшому деревянному зданию, и я вижу это уже издали. — Барн, он уже дома. Знаю. — Оставайся здесь. Я бросаю велосипед на обочину и иду к крыльцу. С мокрых подворотов штанин все еще капает вода. — Нет! Я не пущу тебя-… — Я сказал — оставайся здесь! Только тебя еще не хватало. — Газон не подстрижен?! Я говорил тебе, что это должно быть сделано, до того, как я вернусь! И до того, как вы двое начнете шляться по всему штату! — Нам очень жаль, сэр. Это была моя идея. Ногти впиваются в ладонь, и я стараюсь не этого не замечать. Не поднимая взгляд выше своих ступней, я внимательно прислушиваюсь к тому, что происходит снаружи. Тихий скрип возвещает, что брат выдвинул из-под крыльца жестяное ведро, чтобы переместить новых лягушат в дом побольше. Ну и хорошо. Главное, чтобы не вмешивался. — А мне все равно, чья это была чертова идея! Мне нужно, чтобы трава была подстрижена! Я не очень-то слежу за своим языком, когда спокойно отвечаю приемному отцу: — А самому слабо, старый хрыч? — Что-о? Больно! Удар в живот, от которого я чуть не сгибаюсь пополам. Острая боль в левом плече — на него рушится огромный кулак. Я пинаю его в колени, а он хватает меня за правое запястье, потянувшееся к плечу. Голос хрипит, но я стараюсь выговорить. — Это все, на что ты способен? — Ах ты уголовник малолетний! Удар по лицу, во рту вкус крови. Прямо как в родной семье. Я поднимаю взгляд. Знаешь, что? Хватит. Прав был Клинт, надо убегать. Хоть мне уже двенадцать лет, и я довольно сильный, ловкость у меня все еще детская! Я пинаю старика его ногой в пузо, вырываю свою руку из его хватки, и что есть сил бегу к входной двери. Клинт стоит недалеко от входа и испуганно смотрит на кровь на моем лице. — Бери велосипед! Ну не притворяйся, ты же все слышал. — Клинт, мы убираемся отсюда! Сейчас!!! Я быстро седлаю свой и направляю его в лес — чем меньше возможности догнать нас на автомобиле, тем лучше. Оба по-сумасшедшему быстро крутим педали, но у Клинта всё же хватает дыхания на вопросы. — И куда мы едем? — Не знаю, просто продолжай! Мы едем еще добрые полтора часа, может два. Лес давно сменился полем с травой по колено, но мы едем дальше. Каждый раз, когда я думаю, что уже можно остановиться, я слышу звук мотора и продолжаю крутить педали. А может, это мне уже кажется… — Барни! Я тоже выдохся, но надо продолжать. — Клинт, надо еще немного, давай дальше… — Да обернись же! Я и не замечал, как устало все мое тело, пока не остановил велосипед. Оборачиваюсь и вижу как на завороженном лице моего брата пляшут красные и оранжевые огоньки от… Карзонский Карнавал открывает свои двери! Встречайте цирк путешествующих чудес! — Барни… Это же не сон? Я нервно сглатываю слюну и опускаю вторую ступню с педали. Не пропустите уникальный шанс встретится с самой магией! Бродячий цирк всего лишь ночь на одном месте! — Нет, Клинт. Думаю, не сон.

***

— Ты не понимаешь. Уже голова ноет от этих объяснений. Сначала фальшивые — тренеру, потом то, что ближе к правде, — брату. И опять ложь, на этот раз — Мечнику, главному человеку в этом и буквальном и образном цирке. — Не понимаю. Потрудись, Трикшот-младший, объясни, на кой-черт ты начал стрелять в публику? Они называют меня по имени моего тренера, которому уже за сорок и который не попадет в десятку даже с метра. — Оплошность, капитан. Трос затянул слишком туго, не смог развернуться к мишени, а руки сами собой… Все не так. Я стрелял по пожарной сигнализации, чтобы разбудить людей от гипноза и дать сигнал полицейским. Собственно, только сегодня все сработало по плану. Мечник, раньше никогда не терявший образа, резко берет меня за ворот холщовой куртки и подтягивает к своему лицу. Говорит тихо и ядовито. — Из-за твоей оплошности, дрянь ты подзаборная, одного из наших чуть не арестовали. Я даю тебе последнее предупреждение, слышишь меня? Я не для того взял вас, чтобы вы мне развалили всю систему. Его голос превращается в шипение. — Промахнись еще один только раз. Промахнись. А вот я не про…- Тяжелый звук удара, а за ним — пронзительный крик из подсобки. Неужели слониха Бетти опять задавила акробата? Мечник не договаривает свои угрозы и рычит на меня, грозя пальцем. — Я с тобой еще разберусь, — угрюмо бросает он и бежит к ближайшему выходу из шатра. И тут меня впервые за семнадцать лет жизни берет паническое отчаяние. — Барни? — М-м-м? — Они знают. — Я знаю, что они знают. Надеюсь, нас никто не услышит. Я продолжаю смотреть на единственный прямоугольный кусочек света на потолке. В какой-то мере нам даже повезло, что у нас в трейлере есть окно. Да и что сам трейлер есть. Вообще-то, обычно в нем ночуют семь-восемь человек, ведь акробаты — ребята неприхотливые и дружные. Вот только в свете последних событий… — Что будешь делать? — А ты бы что сделал? Деревянный остов верхнего яруса скрипит, и я вижу свесившуюся оттуда белобрысую голову своего младшего брата. — Честно? Бросил бы цирк к чертям и убежал. Если бы все было так просто. — На этот раз не получится. Он шумно плюхается обратно на кровать. — Ты не понимаешь. — его восторженный шепот отражается от стальных стен. — Они знают. Я видел, как они обсуждали это с Мечником. Вечером подсмотрел с верхних реек. Ну конечно, откуда еще. Выше — только купол. Хотя, думаю, Клинт и там уже не раз побывал. Мечник… Капитан Жак Дюкен — главный человек в этом воровском кавардаке, мистическая фигура, заменившая циркачам божественную силу, а также — наш главный тренер. Конечно, в основном нас воспитал и вытрунил старина Трикшот, но бывали и редкие уроки владения оружием от Мечника. Трикшот учил стрелять красиво и зрелищно, на публику. Мечник — на поражение. — Знаешь о чем они говорили? Про то, что ты стал подозрительно чаще промахиваться на выступлениях. Говорю же, Барн, они знают. Или очень скоро узнают. Надо действовать, не бросать же дело с самого начала. Уже в первые годы после того, как мы с Клинтом присоединились к цирку, я начал замечать неладное. Наигранная радость от выступлений пропадала в ту же секунду, как из-под купола уходил последний зритель, уступая место холодному расчету следующего обмана. Все выступления были расписаны по минутам, но не в целях развлечения или выгоды, а в целях более удачной аферы. Прошло около месяца, когда мне стало ясно: под маской карнавала по стране путешествовала бродячая мафия. Клинт не верил мне до тех пор, пока не увидел банду в действии своими глазами. Они действовали быстро и натренированно — буквально грабили состояния во время выступлений акробатов. Вот только в прошлый раз все пошло совсем не так, ведь никто из выступающих не ожидал, что среди них есть настоящие диверсанты. Когда у тебя в руках есть арбалет, пусть и не совсем настоящий, твое поле действий расширяется неимоверно — ты можешь действовать на расстоянии. Так мы с Клинтом сделали. В конце концов, на звук сигнализации таки приехала полиция и арестовала добрую половину всего цирка. Они ничего не выдали бы и под расстрелом, и их скоро отпустят, но не без заметно опущенной репутации. Для начала и этого достаточно. — Когда-то нам придется убежать, Клинт. Не сейчас, но придется. Я не смогу всю жизнь гипнотизировать богачей, чтобы украсть их деньги. Это… не по мне. — Но что мы скажем Мечнику? И Трикшоту? Знаешь, они же все-таки нас выучили. — Они научили нас быть частью этого маскарада. Хорошо это или плохо, ты должен решить сам. По шатру звучит сирена. Я скидываю тяжелый костюм на бегу, не выбрасывая только арбалет и колчан — они еще пригодятся. Быстрее, быстрее, надо добежать до гримерки, там лежат те самые… Странно, почему сирена зазвучала так рано? Я даже не успел толком собрать обмундирование. И всё же я бегу к купольным рейкам, теперь с двумя колчанами — на бедре и спине. А вы знали, что колчан на спине это сплошная выдумка циркачей и показушников? Если хочешь стрелять быстро и убийственно, стрелы надо иметь в буквальном смысле под рукой — именно так и делали все древние лучники на охотах и воинах. А теперь и я, на своей собственной войне. А может все-таки охоте? — Бартон! Еще шаг и я…- — У МЕНЯ ЕСТЬ ВЗРЫВАЮЩИЕСЯ СТРЕЛЫ, ДЮКЕН! — ору я с верхней рейки и мгновенно заряжаю арбалет. — Ну давай, попробуй. Стреляй. И тут моя рука дрожит, когда я вижу, что Мечник не один. Мне наплевать на его амбалов и тяжеловесов, я просто замечаю в толпе знакомый цвет волос. — Клинт? Клинт, беги скорее! Я их оглушу! И быстро перезаряжаю взрывающиеся стрелы на электрические. Это предпоследний из тех «интересных» наконечников, которыми все время хвастался Трикшот. — Да будет тебе известно, Бартон, этот малолетка тебя сдал с потрохами. — НЕТ! Барни, я!.. — моему брату закрывает рот чья-то противная кожаная перчатка. С меня хватит. Я целюсь Дюкену в глаз, прямо как на тренировке… — Выстрелишь в меня, мы убьем мальчишку. И я стреляю. В электрический щиток. Освещение гаснет, и начинается паника. Все идет по плану. Клинт вбегает в трейлер, который уже почти год был только в нашем распоряжении. Мы заранее договорились встретится именно здесь. — Клинт, ты готов? — Барни, послушай. — Времени почти нет, Клинт. — Барни, времени полно. Я поднимаю голову от колчана, в который отказывались умещаться стрелы- бумеранги. — Что ты имеешь в виду? — Они в отключке. Нам надо поговорить. Я откладываю бумеранги в сторону. — Я… Я не знаю, правильно ли мы поступаем. — Правильно ли… убегаем? Клинт, ты чего? — Я долго думал об этом, Барн. Мы все еще можем убежать. Прямо как раньше. Подумай еще. — Выбор за тобой, Хоукай. Я лишь раз обращаюсь к нему чужим именем, которым его иногда называют в цирке. Которое придумано не между нами. И одного этого раза хватает, чтобы разделить нас раз и навеки. Проходят долгие полминуты пока он собирается с мыслями. Я и не тороплюсь. — Я остаюсь. Это мой выбор. Цирк — моя жизнь. Я понимаю, что за дела здесь творит Мечник и Трикшот, понимаю, что это неправильно. Но жизнь никогда не живется правильно, Барн. Думаешь, в ней всегда побеждает добро, как в сказках? Нет, в жизни выгоду получает тот, кто вовремя ее видит и использует в своих интересах! Да, братец, в своих! За эти шесть лет унижений и бесконечных тренировок я понял только одно — если ты сам не будешь протаптывать себе свою дорогу, никто за тебя это не сделает! Если мямлишь и ссылаешься на доброе и вечное, то ты слабак, потому что тобой пользуются! Сам на себя посмотри — умненький мальчик Барни, лучший ученик Трикшота… Тьфу! Только чтобы загородить своей тенью меня, да? Взгляни правде в глаза, я стреляю в десятки раз лучше тебя! Да ты просто завидуешь, что теперь Мечник тренирует меня лично! — Клинт! Они! Хотели! Тебя! Убить! О какой зависти ты говоришь, дурная ж ты башка?! Серьезно, как же хочется врезать и выбить весь этот бред из твоей белобрысой башки. Взять бы остов лука и… — Знаешь, а ты прав. У тебя своя голова на плечах, своя жизнь впереди. Я ухожу один. Хватит с меня этого мира полутонов и обманов. Впервые в жизни я точно знаю, чего хочу, и это — уйти как можно дальше отсюда. Бог знает, переживет ли он этот юношеский максимализм, и пойдет ли это ему на пользу. Сам пусть разбирается со всей этой кашей. — И куда же ты пойдешь? — А хоть куда. Может, в армию пойду, я уже совершеннолетний Только через много месяцев после этого я обнаружу, что все-таки забыл взять стрелы-бумеранги. *** — Отвечай мне, скотина! — А нельзя без всего этого? О-а-ай! Еще одна пощечина. Выбесили гады, на кой-черт я им сдался. Арестовали бы, и дело с концом, а они тут прямо светопреставление нагоняют. — Кто ты такой? Откашлявшись, я обнаруживаю, что мой голос опустился на полтора тона ниже обычного. — Я наемник. Пользуюсь именем Трикшот. Никогда в жизни не знал этого вашего директора, меня наняли, чтобы…- — Кто? Кто тебя нанял? Удар кулаком под челюсть. Я выплевываю имя заказчика вместе с кровью и осколком зуба. — Так, понятно. Сколько тебе заплатили? — Нисколько. Я работаю не за деньги. Удивление на лице служителя правопорядка. — Типа супергерой, да? Даже денег не берешь за свои грязные дела? Небось еще вбил себе в голову, что делаешь благо, убивая этих…- — Я работаю за еду и одежду. После недолгой паузы, по крохотной бетонной комнате эхом проносится смех. — Ну и потрепала же тебя жизнь, парень. Он ходит взад и вперед по бетонному мешку, не находя себе места. Только что перед ним сознались в покушении, причем заказном, а он об этом будто и не помнит. Это продолжается еще минут пятнадцать, пока я не выдерживаю. — Слушай, я же в полиции, да? Просто арестуйте меня. Посадите в тюрьму. Не в первый раз. Мне там будет легче. — Ты конечно та еще поганка, и всем было бы легче, угоди ты туда. Но подумай сам — вот ты выйдешь через полтора года, и чем снова займешься? Опять будешь киллером? Опять в тюрьму? Его глаза округляются. — Да ты, гад, именно так и сделаешь! Не в первый раз, говоришь? Да, плохой из тебя наемник, раз ты не доводишь дела до конца. Один раз — может быть, но несколько… Куда этот тип клонит? И почему этот участок такой странный? — Сколько раз в последние четыре тебя обвиняли в покушении? — Три. Его лицо буквально засветилась. — Значит, слушай сюда. Тебя как зовут-то? — Э-э-э… Трикшот. — Ты мне это дело брось, давай полное имя. — Чарльз. Чарльз Барни Бартон. Между бровями полицейского мелькает морщина, но он быстро от нее отряхивается. — Так вот, Бартон. Слушай меня и поправляй, если не прав. Тебе тридцать лет и у тебя за душой ни копейки, так? — Тридцать один. — Примерно раз в два года ты выдаешь себя за киллера… или просто покушаешься на кого-то. Но именно покушаешься. Ты еще ни разу не убивал человека. Правду я говорю? — Да, — сдавленно отвечаю я. — Отлично. И потом ты попадаешь в тюрьму и восемнадцать месяцев живешь на казенных харчах! Гениально! И совесть чиста, и затрат никаких. Не знаю почему, но соображать очень трудно. Мою голову раскалывает ужасная боль. — Зачем вам это надо?.. Вы же полицейский, просто…- — Нет, парень, ты не в полиции. Когда-нибудь слышал об организации Щит? Я иду по одной из бесконечных темных улиц Нью-Йорка. Это уже четвертая за сегодняшний вечер, на которой нет того, что мне надо. Когда ты в подобном городе, глупо говорить о безвыходных положениях, надо лишь лучше работать, лучше искать, лучше зарабатывать. Нью-Йорк это та цитадель изобилия, в которой наиболее правдиво суждение о том, что можно добиться всего, что захочешь. Поэтому, сверившись с указателем, я поворачиваю на новую улицу, пятую по счету. Много лет назад у меня был брат. У него были светлые волосы и он любил ловить лягушек. Наши родные родители погибли в автокатастрофе, и мы сами ушли от приемных. Нас подобрали преступники из бродячего цирка, и ему удалось бежать. Я тоже сбежал и смог дослужиться до лейтенанта в Американских ВВС. Потом наш отряд распустили, не оказав никакой финансовой поддержки. Через 5 лет меня нашел Щит, потому что я покусился на жизнь их директора. Все это время я думал, что брат пропал без вести или мертв. В Щите я узнал, что был неправ. Мой брат был жив и служил обществу в качестве Мстителя. Он взял себе имя Хоукай — Соколиный Глаз. Меня отпустили из Щита, дав куртку, немного наличных и бумажку с его телефоном. И вот вижу то, что искал. Самая обычная изношенная временем телефонная будка. Я плохо в нее вмещаюсь — может из-за одежды, может все-таки из-за широкоплечего телосложения. Одинокая монетка исчезает в глубине автомата, и я начинаю набирать номер. Я узнаю его светлые волосы еще издали. Он сидит с собакой на крыльце многоквартирного дома и держит в одной руке бутылку пива. Чем ближе я подхожу, чем лучше я вижу, какое у него отвратительное состояние — нос в заплатке, на бровях швы, руки и ноги почти целиком в бинтах. Ну что ж, я выгляжу не лучше. — Поможете одинокому американскому военному? В моей руке почти допитый бумажный стаканчик кофе, и вместе с другими поношенными атрибутами моего гардероба он прекрасно дополняет образ типичного американского бездомного. Клинт встает и улыбается мне в лицо. Наконец-то мы с ним одного роста. — Старый добрый Барни. Иди сюда. Он заключает меня в крепкие объятия. На какой-то момент я снова счастлив.