Короткое печальное лето.

Когда меня положили в больницу, было три часа ночи, и единственным, кто взял трубку был ты. Я отчетливо помню, как ты приехал на своем стареньком мини-купере и просил меня не закрывать глаза. Я слушалась. Потом ты исчез. У хирурга была удивительного цвета радужка глаза. Она напоминала мне Калифорнию, куда мы ездили осенью. Ты помнишь? Там было очень много чаек и кафе "моряк", в котором мы иногда ужинали. Когда меня перевели в палату, ты сидел в приемной опустив голову. Я подумала, что ты плачешь и хотела попросить тебя перестать, но не смогла пошевелить даже пальцем. Потом ты поднял голову. Под глазами были гигантские синяки. Ты забыл погладить рубашку, которую я иногда носила. Ты всегда ворчал и говорил, чтобы я купила себе точно такую же, но, по-моему, тебе нравилось видеть меня в ней. Тебе сказали, что посетить меня можно будет только завтра, в часы приема, но я так не хотела, чтобы ты уезжал. Ты посмотрел на меня двумя печальными океанами, в которых я так часто тонула. Может, именно из-за них я так люблю море и Калифорнию. Потом ты прошептал мне губами, что любишь и ушел. На следующее утро пришла мама. Она сказала, что я опять приношу им с отцом слишком много хлопот. Что ж, пусть так. Я уже два года жила с тобой, и единственный, кому я действительно приносила неудобства был ты. Через час она ушла, а еще через полчаса пришел ты. Извинился за опоздание, как школьник и натянуто улыбнулся в попытке меня приободрить. Не вышло. Ты начал рассказывать историю о том, как ты позвонил моей маме, и сказал, что скоро мы уедем в Амстердам. Вдвоём. Навсегда. Я так обрадовалась, что чуть не захлебнулась собственной кровью, после чего тебя попросили удалиться. В коридоре ты опустил голову и заплакал. Потом ты снова зашел, зачем-то, в палату и каким-то чудесным образом поднял меня с постели. Я была так счастлива, что снова могу ходить. А потом мы улетели на другую планету.