Украденное дыхание

— Найдено слабое место. П.Я.Т.Н.И.Ц.А. услужливо сообщает о находке Старку, зажатому у стены, получающему по десятку ударов в секунду. Он не в силах сопротивляться, не в силах ударить Роджерса, он лишь ощущает, как металл прогибается в местах ударов: заряженный яростью, кулак оставляет вмятины на броне, костяшки почти каждый раз если не ломаются, то смещаются и сплющиваются, за несколько секунд тут же вставая на своё место, и так раз за разом. Мельтешащий за спиной Стива Барнс не выглядит для Старка Барнсом, он выглядит безжалостным убийцей, монстром, чудовищем, забравшим его родителей. А монстру место в аду. Если бы все те ужасы, которые хотел совершить Тони с ним, свершились, то от могучего тела Джеймса остались бы лохмотья костюма да очернённые куски мяса, лицо стёрлось бы, нос вдавился, а глаза, столь неправдоподобно (как кажется Старку) притворявшиеся, выжгли. Плевать, что тогда был не он, плевать, что в голове сидел Солдат, умеющий лишь убивать и ломать шеи, плевать. Его руки запятнаны кровью, его руки сжимали горло его мамы, столь отчаянно пытавшейся дышать. И плевать, что это друг Роджерса, плевать, что они все могут погибнуть. Генератор от безысходности стреляет в Стивена, отбрасывая его назад. И Барнс сначала даже не верит, что на груди его друга расплывается багровое пятно, а вместо звезды нет ничего; в ту дыру можно увидеть залитый кровью бетонный пол. Старк стрелял в Капитана, но попал в сердце Барнса. Ему даже кажется, что, прикоснись он к груди, не нащупал бы ни костюма, ни сердца, вообще ничего. И нутро его чувствует: это конец, но отчаянно верит, что друг его жив, сейчас встанет и будет бороться вместе с ним. И кулак будто стал металлический, как и левый, и силы уравнялись, но Старк всё равно будто в тумане. Он не целился в сердце, он вообще не целился. Стрелял наобум, а луч внезапно вильнул, попал прямо в цель, будто так и задумывалось. Ни стрелять, ни даже взлететь — металлические пальцы бьют по груди, прижимая к стене. Обратно в ловушку. И даже шлема уже нет, под ногой Баки превращается в пыль, расплываясь лужей алого по полу. Барнс нещадно по морде (другого слова не находит) бьёт, чувствуя все тридцать два белоснежных зуба миллиардера. Так нечестно, Старк, так нечестно. И программа не отвечает, и рука неподвижна, лишь нога изредка вздрагивает, пытается сопротивляться, выжить. И сил уже нет, процент на нуле, но глаза смотрят так же враждебно, как и тогда. Только Джеймс не убийца, а простой человек, он не хотел, но воли не было. И глаза не яростью заполнены, а непониманием, жестоким непониманием. И к вмятинам, пахнущим Стивом, прибавляются другие, чуть крупнее, чуть глубже, что пахнут не Барнсом, а кровью и смертью. И ещё, и ещё, и сотни раз, ведь дорога от сердца до шеи длинна. Но не ломает ту хрупкую, немного короткую, оставляет на потом. Проводит пальцами по груди, там, где яркой вспышкой ещё горит жизнь. Так горел Стив. Губы изворачиваются, а буквы складываются в слова, от которых у Старка появляется дрожь. «Стив мёртв». Бьёт снова и снова, пока рука не немеет, пока кулаки ещё поднимаются для удара. А для удара по тому, кто убил его, сил не жалко. Барнс сломает Старка. Но потом и вовсе передумывает, кидает врага в сторону, чтобы окончательно добить. А Старк двигает ногой, но встать не может, остаётся лишь принять ту участь, что выбрал. Когда палил по Капитану, и представить не мог, что поплатиться возможно жизнью за это. Генератор погас, и кажется, что угас не он, а сам Старк; капля за каплей жизнь вытекает, не быстро, как пущенный луч в сердце Стива, а как понимание этого к Барнсу приходило. Уже хочет добить, но что-то мешает, и вроде взгляд Роджерса мёртвый направлен прямо Баки в глаза. Оставляет в живых, а так хочется залезть пальцами твердыми прямо в грудь, не жалея Железного, залезть и вертеться, вырывая плоть наружу, а затем задеть и артерию. Потом так и оставить, уйти и забыть, что там где-то во тьме он лежит, захлебнувшись кровью. Разливающаяся кровь по бетону не кровь, а вино, что они пили в сороковых. Сладкая, но не такая вязкая, как должна быть. Джеймс подбирает Капитана, как красавица хватает складки платья, лишь чтобы спуститься по лестнице. Только после бала обычно по телу разливается радость и наслаждение, а у Джеймса лишь боль и тоска. Будто половину сердца вырвали, выжгли или просто забрали. А глаза его открыты, смотрят пусто и отчуждённо, как обычно смотрел Стивен Роджерс, задумавшись о вечном. А сейчас не подумать, не вспомнить, не понять и даже не проститься. За мгновение его лишили всего того, чем дорожил почти век. — Прости, — слишком хрипло, слишком холодно. — Я не хотел! Барнс лишь кидает на него такой взгляд, от которого холод по коже и умереть бы сейчас, но сердце бьётся, и глаза ещё видят, пусть смутно, но видят. Баки тянет Капитана, тянет наружу, на свет, к жизни, но жить он не может. Ни первый, что больше не дышит, ни второй, чьё дыхание украдено.