Настоящее Рождество

POV Рамси Полицейская облава застает нас рано утром, спросонья не так легко понять какого хрена все орут, бьются стекла, девицы визжат, и какой-то мудак в громкоговоритель приказывает выходить по одному. На тебя несутся придурки в форме, как в дурном сне, тебе удается вырубить одного, другого, следующие уже заламывают тебе руки и волокут в машину, зачитывая права сбившимися голосами, я не глухой, мудила, но ты отдышись, а потом заводи свою шарманку. Сушняк жуткий, в животе бурчит, но теперь хрена с два дадут сожрать хоть что-нибудь, пока будут писать свои бумажки. Два. Сидишь в камере, полной таких же уродов, собрали по улицам всех, кого могли, даже психа в костюме Санты упекли за распространение марихуаны. Никаких тебе звонков, да и кому звонить, надо быть чертовски везучим, чтобы кто-то отказался от праздников в твою пользу. Тут нет хороших и плохих полицейских, есть те, кто бьют руками и те, кто ногами. Ты лежишь в комнате для допросов, скрючившись в три погибели и выблевываешь свои внутренности на кафельный пол. Три. Твое предварительное заключение ничего не значит, они убивают собак и вскрывают им животы, они вспарывают сумки, все, какие найдут. А потом они находят место, где парни закапывали трупы. Вскрывают второй корпус. Прочесывают землю вокруг бойни. Четыре. И все эти уроды, включая толстяка Джимми, прошедшего с тобой через ад, показывают на тебя, и ты психуешь, и размалываешь рожу Санты в мясо, потому что больше ни до кого не можешь дотянуться, они пытаются вытащить мудака, и успеваешь им тоже всадить пару раз. Пять. После этого только одиночка, паршивая жратва и тупые серые стены. Спишь, жрешь, ходишь кругами, как зверь в зоопарке, и просто ждешь. Самое мерзкое чувство на свете. Самое тупое дело из всех. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Приходит урод в дешевом костюме, лыбится через стекло и обещает сделать все, что возможно. От него разит одеколоном и нафталином, и это самое дерьмовое сочетание. Целый час он втирает что тебе можно и чего нельзя делать, пока не кроешь его матом и он не сваливает, поправляя очки на носу. Меня не вытащат все сраные адвокаты города, мне светит петля, какого хера я буду изображать из себя чертову фею? Десять. Выходишь из машины и на тебя обрушивается град вопросов и мудацких вспышек. Траханый судья уже не бубнит, он выступает по полной, с выражением, прокурор не оставляет защите ни одного шанса. Адвокат мямлит, но хоть что-то полезное он делает. Вызывает в свидетели всех трех моих психиатров. На Пембри и Блэка никакой надежды, оба тупые садисты, высаживающие мозги пациентам по заказу властей. А вот славная доктор Мейли Линн глядишь и скажет что годное. Одиннадцать. Заседание длится вечность, ума не приложу, когда только я успел столько напортачить, вроде только вышел. Они вешают на меня все, что могут, половину организованной преступности Готэма, пособничество Джокеру, террористические акты, убийства, грабежи и наркотики. Я гребаный козел отпущения. Двенадцать. Им нужен еще день, чтобы определиться куда меня девать, вроде как доказано, что я псих, и конечно, не самый плохой вариант оказаться под крылышком доктора Линн в в центральной психиатрической Готэма, всяко лучше электрического стула. Но эти мудаки запихивают меня к Блэку в его «Лечебницу для душевнобольных св. Максимиллиана Кольбе». Оттуда выбираются только вперед ногами, в первый раз мне капец повезло, что перевели. Дважды такого везения не бывает. Тринадцать. Везут закованным и связанным, как форменного психа, санитары издевательски ухмыляются. - Добро пожаловать домой, Болтон. Четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Каждый сраный врач хочет меня вести, я же чертова знаменитость, какими только эпитетами не награждают меня газеты. Я просто хотел повеселиться всласть, ничего особенного, что за шумиха? Восемнадцать. Девятнадцать. Двадцать. Двадцать один. Я уже проходил такое, со временем они расслабляются и ослабляют ремни. И вроде как уже полегче, и можешь ходить по коридорам, угашенный таблетками, и пытаться говорить с другими такими же обдолбанными придурками. Процесс не быстрый, но и торопиться некуда. Двадцать два. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Как-то я замечаю рыжую медсестричку, и на лице непроизвольно расползается улыбка. Дожидаюсь её после обеда и зажимаю в углу, она даже не успевает рта раскрыть, как здоровенный санитар с размаху всаживает кулак мне в ухо. И обратно в одиночку, на строгий режим, я никогда не был хорошим парнем, малыш, как-то не срослось. Двадцать шесть. Двадцать семь. Двадцать восемь. Двадцать девять. Кто-то привыкает, кто-то пытается бороться, кто-то окончательно съезжает тут с катушек. Я жду шанса отсюда выбраться, мне не впервой начинать с нуля, плавали, знаем. Когда никого нет, я тренируюсь как могу, одиночная палата побольше, чем камера в тюрьме, дайте только шанс, уроды, я своего не упущу. Вы сами оставили меня в живых. Тридцать. Тридцать один. Тридцать два. Тридцать три. Меня вызывают в кабинет к Блэку, и это всегда, всегда поганые новости. Надевают наручники, за спиной пара санитаров, реально трусит со мной общаться, раз такие меры. - Добрый вечер, мистер Болтон, - так тихо, что я слышу стук собственного сердца. Тридцать четыре. Тридцать пять. Тридцать шесть. Тридцать семь. - Добрый, - усмехаюсь, пусть урод видит, что я его не боюсь. - Я не буду ходить вокруг да около, Вы же сами понимаете, что Ваша терапия не приносит результатов? Любая наша попытка снизить дозу транквилизатора приводит к серьезным рецидивам антисоциального поведения с Вашей стороны, - он смотрит прямо в глаза и его мысли написаны у него на лице, мудак просто хочет избавиться от меня поскорее, так на здоровье, сбагривай меня в Центральную. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Сорок один. - Мы провели консилиум и решили, что в Вашем случае будет эффективна ЭСТ*, - он говорит это по буквам эээ, эээс, тэээ, - это особый вид терапии, нам нужно Ваше письменное согласие. Санитары освобождают мне одну руку и дают ручку, чтобы я мог подписать бумаги. Блэк смотрит не отрываясь, он думает я тупица, который за прошлые три года в гребаной психушке не выучил их сраный жаргон. Сорок два. Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять. Я втыкаю чертову ручку в глазницу Блэку и со всей дури вгоняю внутрь. Так будет с каждым уродом, который захочет долбануть меня током, смекаешь, мудила? Игла вонзается мне в шею и все вокруг застилает темнотой. Они молотят по мне, как по груше, днями и ночами, не дают есть и спать, я хохочу над ними, захлебываясь собственной кровью. Сорок шесть. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять. А потом я как-то сижу в гребаной одиночке и просто подписываю сраное разрешение. Пятьдесят. Я вижу Сансу в углу палаты, и она смотрит укоризненно и серьезно. Да знаю я, знаю, что она мертва и прах её разлетелся над Готэм Сити, но когда годами травишь девчонку, она занимает место в твоем сердце, пусть и как-то по-уродливому. Бегу к ней, чтобы просто почувствовать азарт охотника в последний раз, и боль разрывает мне голову, когда стена оказывается ближе, чем её волосы. Не бойся, детка, завтра они перетянут мне плечи кожаными ремнями, засунут в рот кляп и поджарят мозги на хрен, до хрустящей корочки. Будет тебе праздник, малыш! Настоящее Рождество.