Tainted love

Артур Кёркленд просыпается от того, что в дверь кто-то негромко, но твёрдо стучит с явным намерением рано или поздно войти. Первым делом, продрав глаза и хорошенько зевнув, он оглядывает свою комнату. Обстановка явно не для приёма гостей – пол усыпан осколками бутылок, упаковками одноразовых шприцев и чёрными дырявыми окружностями пластинок с музыкой. Когда здесь в последний раз наводился порядок? Здесь хоть когда-нибудь вообще был порядок? Открывать Англия не торопится, как, к слову, и вообще совершать какие-либо телодвижения. Гости к нему в эту спрятанную в тесном переплетении улочек (невольно приходит в голову ассоциация с бесконечно длинными волосами, заплетёнными в бесчисленное множество косичек) квартирку обычно не заглядывают… да что там, о ней не знают ни воплощения, ни люди из правительства – кроме одной презанятной личности. Методом исключений можно сделать вывод, что в дверь именно эта личность и барабанит. А раз так, то существует два варианта развития событий. Если этот кое-кто трезв и имеет важное дело, он скоро убедится, что дверь не заперта – просто завалена всяким хламом с внутренней стороны. Поднатужится, откроет и войдёт. Без приглашения. Если же – одно только предположение, а Кёркленд уже закуривает улыбку и дымит позитивом во все стороны – кое-кто пьян, пьян беспросветно и абсолютно, потому что по-другому он бы здесь не оказался, то тогда… тогда он попросту постесняется войти так сразу. Уйдёт, не дождавшись хозяина, намотает ещё пару кругов по улице и вернётся под дверь где-то через полчаса – тихо-вежливо скрестись с посылом «я просто мимо проходил, не очень-то и хотелось». Второй вариант Артура, вестимо, устраивает гораздо больше. Он бы сейчас же подбежал к двери и заглянул в глазок, проверяя, - так дети подглядывают в дверную щёлочку за кладущим подарки под ёлку Сантой. Однако как-то неправильно встречать этого гостя в таком кромешном беспорядке, в какой бы кондиции он ни был. Он же, например, порезаться обо что-нибудь может – обычно вежливо снимает ботинки на пороге. Поэтому следует дождаться последующего через полчаса перестука и пока что хорошенько прибраться… Англия развивает второй вариант событий в своей голове, совершенно забыв о первом – первый нежелательный и ненужный, как самостоятельная падчерица в доме властной мачехи. Он же – наименее вероятный. Примерно один к пяти. Но этот один раз всё же должен когда-то случаться. А то так получится сказка, вязкая карамель без начала и без конца, без дребезжащих ноток захлопывающейся двери, сладкая лишь в начале, будто жвачка, а потом становящаяся серой и безвкусной. РСФСР почти беззвучно вырастает в дверях комнаты и наваливается плечом на дверной косяк, явно показывая насмешливое презрение к увиденному бардаку. Глаза у Кёркленда закрыты – он не видит позу и выражение лица, он не слышал шагов, он просто знает. В комнате, когда появляется Брагинский, всегда становится будто бы холоднее… бодрее, взбудораженнее, тревожнее и правильнее. Артур может читать его по еле слышному дыханию. Он не хочет открывать глаза. Может быть, даже боится. Если он это сделает, на него навалятся воспоминания. Повиснут на плечах, протопчутся мелкими лапками по всему телу. Не те. Ненужные. Смущающие. Волнующие. Не подходящие для конкретной ситуации. Такие, которые не получается просто запихнуть куда подальше – слишком мелкие и неуловимые, короткие картинки, запахи и звуки, острые ощущения, выскальзывают изо всех щелей и заклеивают глазницы, забивают уши и нос, заставляют нервно подрагивать пальцы. - Буду надеяться, ты там не умер. Открывай глаза. Не приказ, не просьба. Единственно верная правильность. Иван за руку вытягивает его из непроглядного омута молчания и мрака под закрытыми веками. Верно, лишь затем, чтобы утопить в своих ледяных глазах оттенком в северное сияние. - Зачем? – голос хриплый, как от долгого молчания, затяжного курения, крика на верхних нотах песен, хронической простуды. Как от всего сразу. В точку. В яблочко. – Мне гораздо уютнее в темноте, детка. Эти унизительные девчачьи прозвища РСФСР так привычны, что он уже не считает нужным реагировать, даже хоть как-то почти незаметно – тихим вздохом, сжимающимися кулаками. Только коротко кивает, будто только этого и ожидал. Почему «будто»? Они оба уже успели выучить друг друга наизусть – или просто достаточно возгордились, чтобы так считать. Тем интереснее потом проваливаться в новую пропасть, не замеченную тобою в противнике ранее. Потому что это, которое между ними, - навсегда борьба. Как бы её ни называли другие. Как бы они сами временами ни хотели её назвать. - Темнота станет ещё уютнее, если я лягу рядом? – любопытство в голосе прячет все остальные эмоции. Возможно, насмешка. Или усталое недовольство – ладно, если ты такой вредный, я тоже могу сыграть в эту игру, думаю, от одного раз ничего страшного не случится. «Нет». «Нет, нет, нет! – хочется кричать Англии. – Твоё присутствие разрушит спокойствие и блаженную скуку после штормящих дней. Ощущение тебя рядом заставит меня нервничать, беспокоиться и желать. Просто лежать с тобой рядом мне недостаточно. И всё начнётся снова – всё началось бы снова, я был бы очень даже рад, если бы всё началось снова, только ты не дашь этому начаться. Ты же сегодня трезвый». Мысленное отвращение к последней фразе. Ко всему непрозвучавшему монологу. Правда в том, что Брагинскому не надо ложиться рядом, чтобы заставить Кёркленда волноваться. Хватает его присутствия в этой квартире. Одной мысли о нём в этой квартире – хватает тоже. - Делай, что хочешь. Только, умоляю, не говори, что пришёл сюда именно за этим. Шаги Ивана становятся слышимыми – не так-то легко перебраться через все эти горы мусора. Под ногами звенят, откатываясь и впиваясь, стёклышки. Шуршат пустые и не очень пачки сигарет. Бессмысленная мозаика саморазрушения. Видимо, РСФСР не стал разуваться в этот раз. И правильно. Хотя, конечно… Артур представляет, как осторожно вытаскивал бы стёклышки пинцетом из бледных грубых ступней. Заматывал бы бинтами, заклеивал пластырями, протирал бы каждую ранку и дул на неё, чтобы Брагинский засмеялся. Может, удалось бы защекотать его до смерти. Они устроили бы сражение подушками, разгорячённые и взлохмаченные, как это иногда случалось и раньше, а потом победителю – Англия всегда побеждал, у него опыта больше, ещё бы, с таким-то количеством колоний – достался бы главный приз… Он жалеет, что нельзя зажмурить ещё и мысли. Зашторить их, закрыть на огромный засов. Задушить в себе каждую, медленно и мучительно. Иван бы стонал, гулко и грубо, выгибаясь жадно, и, возможно, остался бы на ночь, на две, на столько, сколько потребовалось бы ранам, чтобы зажить, сколько потребовалось бы Кёркленду, чтобы оставить новые, потому что ему не хочется отпускать, ни сегодня, ни завтра, да никогда… Он упускает момент, заблудившись в отчаянной мысленной ругани на самого себя, когда РСФСР неслышно опускается рядом с ним на кровать, не разуваясь – всё равно его ноги остаются свисать в полусогнутом состоянии, не помещаясь. Их головы оказываются рядом, а тела разветвляются в разные стороны. Они оба – будто криво начерченная прямая на нелепом, накрытом жёлтой попоной теле скачущей через барьеры мира кровати. - Почему? – шёпот на ухо. Звучал бы наивно, если не был бы таким интимным и горячим. Чувствуя чужое дыхание на коже, Артур незаметно давится воздухом. Всего на пару секунд. Он поворачивает голову тоже, оказываясь с Брагинским лицом к лицу, но всё ещё зашторив глаза. Его уже колотит. Ему уже не слишком много, ему слишком мало. Плохой знак. - Потому что на самом деле ты пришёл сюда не за этим, солнышко. Ты бы не решился придти сюда за этим. Особенно днём. Особенно в будний день. Особенно трезвым. Особенно так самоуверенно. Послушай, есть тысячи признаков и причин… Чужое дыхание приближается, и Иван бесцеремонно целует его в подрагивающие от желания распахнуться веки, прерывая на полуслове. Голос просто испаряется, слова ускользают с языка. Англия вытягивается, как стрела. Стрелы не разговаривают. У стрел нет ни язвительности, ни усталости, ни обязательств – только бесконечное естественное желание пронзить насквозь сердце жертвы. Бесконечное естественное желание. Как похоже. Кёркленд не даёт РСФСР отстраниться и раствориться в полупризрачной темноте – вцепляется в его мягкие, прохладные после улицы волосы пальцами, жадно притягивает к себе. Ещё ближе, ближе… И немного вниз. И краткая припадочная задержка, когда между их губами остаётся лишь размазанный тонким слоем воздух. Артур даёт ему выбор – почти незаметный. Он не хочет останавливаться и не хочет быть отвергнутым. Как выбрать из двух зол меньшее? Да никак, решает Англия и жадно кусает приоткрытые, потрескавшиеся губы напротив. До крови. Властно и грубо. Чтобы сбежать не получилось. В такие минуты ему почти привычно представлять кого-то другого на своём месте. Кого-то сильного, кто смог бы по-настоящему удержать Брагинского рядом с собой. Того, кто не удовольствовался бы этими редкими мимолётными прикосновениями, того, кто требовал бы его поблизости каждый день. Того, кому он бы добровольно подчинился. Может быть, это мог бы быть Альфред? У него-то уж точно достаточно силы. А у лягушатника – его особый собственноручно выведенный сорт очарования, который абсолютно никого не может оставить равнодушным – на Иване он уже срабатывал, правда, но почему бы ему не мутировать и не заразить его снова? Представлять – и задыхаться от огненной бешеной ярости. Потому что, чёрт возьми, это его РСФСР, это ему он является пьяным и нежным привидением, истончавшим каждой чёрточкой, это с ним он делит ночи и – когда получается – суетливые дни. Это, конечно, сомнительный дар – возможно, даже проклятие. Но, что ни говори, это его, Кёркленда, проклятие. И он уж точно ни с кем не намерен им делиться. В конце концов, Брагинский даже не пытается притвориться, что отстраняется. Он сразу и безоговорочно соглашается с текущим положением вещей, отвечает – привычно неуверенно, но с очевидным желанием отозваться, почувствовать и быть почувствованным. Однако когда Артур с трудом открывается от него – просто кислорода не хватает, всего на жалкие секунды – и жадно втягивает воздух с забавным всхлипом, Иван невозмутимо, но всё равно неловко замечает: - А теперь, после бурного приветствия, перейдём к цели моего визита. Можно? – смущённый конец сглаживает всё впечатление. Надо же, а Англия уже почти в себе разочаровался – повёлся на кого-то, кто на самом деле к нему равнодушен и все телодвижения совершал лишь ради своей определённой цели. Но у РСФСР снова не получилось отыграть всё, как надо. Кажется, он никогда этому не научится. Может, он для этого не создан? Может, он и не хочет этого? - А что будет, если я скажу «нет»? – Кёркленд быстро облизывает губы, раздразнённый ещё больше солоноватым привкусом крови на них. - Я всё равно перейду к цели моего визита, не слушая твои возражения, - добродушно осведомляет Брагинский. Вот теперь уже лучше. Больше твёрдости. Он быстро учится, этот парнишка под два метра ростом. Просто у него всё время что-то идёт не так: будто натянутые в сердце верёвки то ослабевают, то вообще рвутся. Наружу пробивается неуместная жалость, почти постыдная откровенность и всякое такое. Впрочем, самого РСФСР это ни капельки не смущает. - Значит, переходи. Торжественно разрешаю, - Артур тоже умеет быть равнодушным, разумеется. И даже высокомерным. Однако тяжёлое дыхание немного портит картину. Получается не настолько, насколько надо. Да и руки, которые никак не хотят перестать лохматить чужие волосы, нисколько не помогают. Оттягивать дальше невозможно – Англия открывает глаза. Он уже чёртову прорву раз видел Ивана, видел его всяким – окровавленным, растерянным, откровенно слетевшим с катушек - и (да, да, да) во всех вообразимых и невообразимых позах. Не только в фантазиях, но даже немножко в реальности. Это абсолютно нелогично – то, как чудовищно каждый раз перехватывает дыхание от одного только взгляда на него. Казалось бы, за эти годы Кёркленд выучил его до мелочей, запомнил до мельчайших подробностей, столько раз сфотографировал в мыслях, что память кончилась. Однако что-то всегда меняется в этом образе, оттенки перетекают один в другой. Цвет глаз сегодня темнее – почти такой же, как синяки под глазами. Кожа бледная и немного просвечивающая, кажется. Готовый вампир. Невыспавшийся, уставший, такой, которому совсем не до чужих закидонов, прикосновений, поцелуев… Артур вспоминает, как нежно и тепло чувствовались короткие касания губ на закрытых веках. Как маленькое лекарство от всех печалей и глупых подозрений. - Так вот, - непредугаданная деталь: маленький чёрный деловой портфель. Забавно смотрится в больших грубых ладонях – таким бы скалы ворочать, деяния древних героев повторять, а не бумажной волокитой заниматься, - моё правительство послало меня к тебе, чтобы ты ознакомился вот с этим. И расписался внизу, разумеется. Чтобы они знали, что я действительно куда-то ходил, а не сидел дома перед телевизором в свой законный выходной. Англия покорно берёт листок и пробегается по буквам глазами. Что-то, кажется, экономическое, занудное и муторное… Он ничего не может понять, всё ещё захлёбываясь от недостатка воздуха и близости чужого тепла. Строчки сливаются перед глазами, всё плывёт и кружится, вьётся чёрной мошкарой знаков препинания. Может быть, если бы сейчас перед Кёрклендом положили все сведения о новейших военных разработках СССР, он и там бы так же беспросветно ничего не понял. - Напомни мне, чтобы при следующей встрече с твоим правительством я расцеловал его в обе щеки, - отшучивается хрипло. – Мне побоку вся эта ерунда, ты же знаешь, меня совершенно не занимают дела государства – моего ли, твоего. Зато это отличный повод провести с тобой денёк. Так что давай отложим всю эту бумажную волокиту до лучших времён и потрахаемся. Просто, но со вкусом. Ты за? Воспоминания складываются перед глазами в новую картинку – с плеч РСФСР наполовину сползла его любимая закрытая шинель заодно с рубашкой, скрывавшейся под ней, обнажая бледную округлую кожу с синими реками вен. Невозможные аметистовые глаза смотрят с ленивым вызовом – ну, чего застыл, заснул что ли? Артур представляет, как розами здесь расцветут синяки и укусы, и нервно сглатывает, незамедлительно подаваясь вперёд… Кажется, Брагинский смеётся, когда его резко утягивают вниз. Будто они снова и снова играют в одну и ту же игру, у которой всё время меняются правила, и поэтому она никогда не надоест. Настоящие ощущения накладываются на прошедшие, и Англии становится насколько жарко, что он, не скрываясь, с высокомерной неспешностью накрывает ладонью свою ширинку. В конце концов, это вполне импонирует его имиджу в это время. И даже если ничего не выйдет, будет забавно посмотреть на смущённое лицо Ивана. Сладкая грёза разбивается вдребезги, будто стекло, в которое врезался айсберг. Айсберг серьёзного и посеревшего лица. РСФСР даже не смотрит прямо – опустил глаза в замусоренный пол, будто едва сдерживает злость внутри себя. Когда он начинает говорить, это звучит тихо и сердито, словно неуклонно приближающийся гром: - Тебя не занимают дела твоего государства. Что ж, это твоё дело. Проблема в том, что меня занимают дела моего государства. Проблема в том, что в мой выходной я вертелся в Кремле, силясь узнать хоть что-то, потому что о многом меня не ставят в известность, - и меня отправили к тебе. Я мешался под ногами. Я – воплощение ведущей страны союза, и я мешался под ногами! – громыхнуло знатно. Брагинский резко передёргивает плечами, будто собираясь вскочить и добавить ещё немного сломанной мебели в бардак под ногами. Когда начинает говорить, его голос звучит гулко и горестно. – Я задавал неудобные вопросы. И меня отправили к тебе с совершенно бессмысленным поручением. Вероятно, хотели, чтобы я поучился у тебя равнодушию к делам государства. Только я так не могу. Я должен задавать неудобные вопросы. Потому что именно это и является моим смыслом, как воплощения. Поэтому я прошу тебя, Кёркленд, подпиши ты уже эту чёртову бумагу. И разойдёмся по своим делам. Что-то в этом голосе и этой позе подсказывает Артуру, что Иван сейчас не в порядке. Потребуй у него что угодно за эту подпись – сделает. А потом уйдёт и больше не вернётся. Слишком заманчиво из-за первой части, абсолютно немыслимо из-за второй. Извечная палка о двух концах. Абсолютно не таясь, Англия рассматривает сгорбленный силуэт на кровати рядом. Неожиданно в мыслях всплывает глупый факт – они не виделись около месяца. РСФСР не напивался, Кёркленд не настаивал – хотя бы потому, что это глупо и недейственно. И вот сейчас – снова разойдутся. На сколько ещё месяцев? - Было бы неплохо, если бы твоим делом был я. Потому что ты – всегда моё первостепенное дело, русская сволочь. Артур сейчас – чёртов панк. Он может говорить всё, что думает, и никто не будет воспринимать его всерьёз. Он может творить безумства. Он может дрочить на голос Брагинского, на его просветлевшее и почти влюблённое выражение лица, когда на его колени легко приземляется бумажка с увесистым росчерком. Кёркленду сейчас можно всё. Говорить, делать, чувствовать. Только Ивана в безраздельное пользование – нельзя. - Спасибо, - так глупо и растерянно звучит. Кажется, мыслями он уже далеко-далеко отсюда. Вскакивает легко и уходит – по-английски уходит, чёртов русский, не прощаясь, не прикасаясь, будто Англия – только смешной и ненужный призрак. Слушать от него кровоточащие истины – весьма мило. Только вот отвечать на них уже некому. Тихо затворяет дверь. Кёркленду хочется закричать, распрямившись и вытянувшись. Или – свернуться клубочком, выставив наружу иголки, спрятав всё нежное внутрь. Он выбирает третье – убирает ладонь с ширинки, ведь дразнить уже совершенно некого. Да и тогда, когда было кого, это казалось практически бесполезным. Потому что всегда как-то так получается, что РСФСР дразнится куда лучше. Или просто у Артура никогда не хватает выдержки, если речь заходит о нём. То, что творится между ними, на вкус как мёд с каплей змеиного яда. Невозможно сладко и обязательно смертельно. Испорченно. Совершенно безвыходно. Хочется верить, что Иван чувствует то же самое, по крайней мере, мучается и наслаждается точно так же, но стянуть с него эту извечную маску не так-то просто. Конечно, бывают ночи, бывают дни… которые заканчиваются привычным равнодушием и удаляющейся широкой спиной. А потом – через месяц, два, через неделю - РСФСР объявляется пьяным вдребезги, принося привкус мёда на губах и яд в каждом телодвижении. Прежде чем Кёркленд окончательно успевает уйти в самокопания и воспоминания, душераздирающе трезвонит домашний телефон. Возможно, Англия бы просто-напросто его проигнорировал, но проблема в том, что он живёт на прикроватной тумбочке и отчаянно дребезжит под самым ухом. Проще снять трубку, чем терпеть этот кошачий концерт. Кёркленд различает знакомое дыхание раньше, чем слова. - Я понял, - у Брагинского такой голос, будто он шёл по улице и вдруг наткнулся на истину о зарождении жизни или её смысле – на что-то, полностью меняющее реальность. – Всё это время у меня было глупое ощущение, что ты решил вспомнить молодость и теперь подстраиваешься под пирата в этаком современном стиле. Но сегодня, мне кажется, я копнул глубже и наконец наткнулся на правильный ответ. Ты вроде бы отбрасываешь прожитые годы, но не выглядишь так же жалко, как накрашенные старухи в коротких платьях. Почему? - Быть может, потому что я не старуха в платье, а посимпатичнее буду? – насмешливо хмыкает Артур. – Серьёзно, Брагинский, пока что я слышу лишь бессмыслицу. Конечно, в твоём исполнении я могу слушать её бесконечно, но раз уж ты перестал спешить к себе домой, а завис в одной из лондонских телефонных будок, в чём я не сомневаюсь, ты мог бы, по крайней мере, вернуться ко мне, чтобы я смог занять тебя чем-нибудь гораздо более интересным. - Артур, - в тягучем голосе Ивана смешливое возмущение и глубокая растерянность. – Не сбивай меня с мысли. Ты смеёшься, а я же понял… Может быть, в этом образе все прожитые тобою годы и века не так видны. Но ты их не прячешь. За напускной яркостью, дерзостью и моложавостью – не прячешь. Я сам видел – ты помедлил, прежде чем меня поцеловать. И ты понял то, что мне так необходимо было уйти. Ты не стесняешься всех этих колебаний и извержений в себе. Ты не пытаешься отбросить свой возраст и свой опыт – это просто получается само. Потому что в глубине, там, под рёбрами, ты на самом деле именно такой – необузданный, бешеный, неудержимый. Живой. И это… - кажется, РСФСР от впечатлений переминается с ноги на ногу. Англия представляет его – такого нелепо восторженного, в телефонной будке где-нибудь посреди хмурого зимнего Лондона с мелкой стружкой снежинок. И весь мир сжимается до размеров этого осознания. – Это просто великолепно. Я люблю это. Я люблю тебя, - перекладывает трубку к другому уху, короткая пауза, дающая Кёркленду немножечко осознать. – Так когда мне лучше в следующий раз напиться? Он внезапно осознаёт, что совершенно забыл дышать. Хрипло втягивает воздух, будто всё это время был под водой и сейчас никак не может насытиться кислородом в полной мере. Облизывает пересохшие губы. - Знаешь, я давно мечтаю о маленьком домике у озера для нас с тобой. Может быть, где-нибудь в Америке, где нравы посвободнее. Я точно знаю, что я могу спрятать нас обоих от Джонса. Я все его привычки наизусть с детства знаю, в конце-то концов. Так вот, о доме. Там будет маленькая грязная дорога ведущая прямо к крыльцу. Не слишком-то много комнат, потому что зачем нам много? Думаю, нам на двоих хватит одной спальни, - Артур позволяет себе короткую усмешку; он абсолютно точно уверен, что Брагинский её различит. – Может быть, кабинет для тебя. И для меня – на всякий случай. Я часто думаю, сколько это всё может потребовать времени, сколько месяцев пройдёт до того, когда мы с тобой только вдвоём будем постукивать по доскам, свесив босые ноги с крыльца, и целоваться с видом на плавающих в озере уток. Может быть, это глупо, но… - Продолжай, - Иван не даёт маленькой паузе случится. Его голос, кажется, звучит чуть громче, будто он вжался в трубку ухом почти до боли и замер, прислушиваясь только к нему из всех звуков этого мира, совершенно забыв о времени. От одной мысли у Англии срывает последние тормоза. Он устал играть в равнодушие. Его всё равно никто не воспринимает всерьёз сейчас. Никто, кроме РСФСР, разумеется. РСФСР, признавшегося ему в любви несколько минут назад. Может быть, эта любовь и отравленная, и испорченная, но, в конце-то концов, сам Артур – та ещё змеюка подколодная. Это и его яд тоже. Его собственный родной яд, которым он просто не может отравиться. - Слушай, а давай мы просто выйдем друг за друга? Хочешь, обвенчаемся по православным канонам? Я смутно представляю, на самом деле. Наверное, там должна быть большая церковь и священник с кудрявой бородкой. И клятва никогда не оставлять друг друга. Я понимаю, что мы не можем обещать друг другу этого, никогда, ведь мы же чёртовы воплощения… Но, Брагинский, ты знаешь, я чертовски хочу её произнести. И надеть тебе кольцо на палец. И поцеловать тебя у алтаря. Я знаю, что это нелепо и практически невыполнимо, но ты мог бы быть современной невестой в крутом костюме, который мне бы больше всего хотелось с тебя стащить. Допустим, ты дорожишь своими сестрами гораздо больше, но, в конце концов, ты не можешь отрицать, что именно я – мужчина, которого ты любишь больше других, поэтому ты, по крайней мере, можешь сказать «да» в церкви. - Когда произносят предложение руки и сердца, обычно встают на одно колено, - замечает Иван непростительно-дрожащим голосом, говорящим обо всём куда больше, чем простые слова. - А кто тебе сказал, что я не нахожусь именно в этой позе? – усмехается Кёркленд. - Я должен был это видеть, - ворчит РСФСР смущённо. - Ещё не поздно. Я постою так, пока ты не добежишь на меня. Обещаю не двигаться ни на миллиметр. - Мне надо домой, - голос у Брагинского злой и почти ненавидящий. Не Артура, определённо нет. Может быть, весь этот несправедливый мир. – Мне надо домой, но я обязательно вечером напьюсь в стельку и окажусь у порога твоей квартиры, как обычно. - Я не простою так до вечера, - огорчается Англия. – И напиваться тебе совершенно не обязательно, между прочим. - Вечером ты сможешь снова встать на одно колено и повторить всё то, что ты сказал, наблюдая за моей реакцией, - усмехается Иван. – Мне кажется, тебе понравится, - его интонации неуловимо меняются, вызывая табуны мурашек на спине Кёркленда. Так устало и так восторженно, так признающе всё это в себе. – И, знаешь, мне обязательно нужно напиться, чтобы сказать «да».