Такие не плачут.

За директором захлопывается дверь, и я облегчённо вздыхаю. Если бы Виктор Николаевич увидел Максима здесь, в таком виде…. Я даже представить себе не могу, что было бы. Подхожу к нему. Сидящему на холодном кафеле, дрожащему от ужаса и шока. - Максим, вставай, нужно всё сделать быстро, - и я сам в шоке, но в моём голосе чувствуется твёрдость. Если я не возьму ситуацию в свои руки, ему конец. Он медленно поднимается и предстаёт передо мной во весь рост. Лунный свет из окна освещает его лицо. Оно всё в крови. Он весь в крови. И в ужасе. Я – свидетель его слабости. Слабости самогО Максима Морозова. Этой бесчувственной, но безумно красивой статуи, этого символа моральной силы, этого синонима полной непоколебимости. По крайней мере таким я его видел раньше. А сейчас он стоит передо мной, трясётся от пережитого только что, и вся его жизнь в моих руках. Он издаёт жалостливые звуки, похожие на всхлипы, но это не плач. Плакать может кто угодно, но не Максим Морозов. Пускай даже и в такой ситуации. - Раздевайся, - командую я, глядя на его свитер, покрытый пятнами тёмно-алой крови. Он стягивает с себя этот свитер, затем майку. Я задерживаю свой взгляд на безупречно красивом теле, но это длится всего на пару секунд, и я протягиваю ему свою серую толстовку. Первая мысль – ему холодно, хотя я, конечно, понимаю насколько она бредовая в данный момент. Даю картонную коробку с салфетками. Дрожащими руками он вытирает кровь со своего лица, хотя это не приносит видимых результатов. Всё происходит быстро, очень быстро. Хотя, наверное, после всех подобных ситуаций темп последующих действий одинаков. Он стоит слишком близко, и в то же время находится где-то далеко, в прострации, в шоке. Я сейчас могу просто развернуться и уйти, захватив ружьё, не задавая вопросов, давая понять, что ничего не требую и ни за что не осуждаю. Случилось – значит, случилось. И я сделал всё, что мог. Но его лицо больше никогда не окажется на расстоянии нескольких сантиметров от моего, и я продолжаю находиться здесь, начиная говорить повышенным тоном: - Сейчас ты мне всё объяснишь, слышишь? Всё! – мне слабо верится, что на него это подействует, но он тут же открывает рот. Его голос слишком растерянный, он заикается и еле-еле проговаривает слова, дыхание сбивчивое, будто ему не хватает воздуха, но для такой ситуации в самый раз. Он рассказывает про человека в комнате Марии, и это - правда. В таком состоянии невозможно соврать. Максим также продолжает хватать ртом воздух, будто задыхаясь, а я продолжаю: - Ты его когда-то видел раньше? Ну? - Нет… нет, никогда. Он плетёт что-то про полотенце и кровь, а потом резко замолкает и пытается посмотреть мне в глаза своим убитым взглядом, своими глазами, в которые бушует ужас. - Клянись, что ты никому не скажешь, - и я узнаю в этом парне Максима. Смотрю на него. Он – герой. И плевать, что сейчас он захлёбывается в собственных же соплях, что кровь на его щеках разбавляют самые настоящие слёзы, и что его всхлипы – действительно плач. Зато он смог спасти жизнь и себе, и Марии. Это так кажется – что нажать на курок легко. Нет. Я бы не смог. Тем более убитый тоже был вооружён. Максим… если бы ты умер… вот прямо полчаса назад умер… Что было бы? Что было бы со мной? После этой паузы, вызванной моими раздумьями, он выдавливает из себя ещё раз: - Клянись. - Клянусь. Я никому не скажу, клянусь! – в сердцах говорю я, и прижимаю его к себе. – Всё, успокойся. Крепко сжимаю сильные плечи, хочу, чтобы он наконец-то перестал дрожать. Он стоит настолько вплотную, что у меня едет крыша, я чувствую, что теряю рассудок. Сейчас я для него – самый близкий человек, и более подходящего момента для каких-то действий в его сторону просто не будет. Именно сейчас дать почувствовать ему, что я рядом не только физически, но и морально. Что я буду рядом всегда, если потребуется. Но, если я сейчас что-то и сделаю, то он прибьёт здесь же и меня. Поэтому отстраняюсь, беру ружьё и думаю, как же от него избавиться, а Максим тихо сползает по плиточной стенке вниз, закрывая голову окровавленными руками.