Пицца

Хлоя влетает в стену, всеми силами стараясь не пискнуть или как-то подать вид, что ей хоть каплю больно. Ее губа прикусывается до крови, а выкрашенные тушью глаза жмурятся, спина саднит, но это – ничто в сравнении с ощущением тела перед ней. Он нависает сверху огромной скалой, игнорируя ее попытки быть выше на десятисантиметровых шпильках, и пристально смотрит в лицо, пытаясь вычислить, ей все еще больно или это реальный страх. Боится она его или же того, что он может с ней сделать? Он впивается зубами в ее шею, ощущая дрожь хрупкого обнаженного тела под собой и слышит, с каким шумом втягивает она в себя воздух. Она уже по привычке расставляет ноги шире, расслабляется в бедрах, хоть и хочет внутри души своей стиснуть их так сильно, как может. Да вот только… он не разрешает. Как не разрешает и что-то сказать в противовес, на ощущение его пальцев, выписывающих узоры вокруг ее пупка. Как не разрешает и вышептывать его имя, когда она вскидывает голову, подставляя шею под новую волну укусов, оставляющих после себя жжение, слабую агонию и кровавый привкус на его языке. Как не разрешает и сводить ноги вместе, которые он во второй раз за сегодня уже разводит в самом грубом из всех движений, на которые способен. Хлоя лишь тяжело дышит, ощущая бисеринки слез в уголках глаз – он слишком сильно дергает ее за волосы, и она не находит ничего другого, чем сильнее стиснуть зубы, продолжая терпеть. Она сама виновата – сама напросилась. Сама высохла. Ведь знает же она, что он не любит, когда тонкая фигурка не ходит обнаженной по его квартире. Не любит, когда ее колени не подгибаются от его пристального взгляда. Не любит, когда она не горит в желании свести ноги вместе, или же - в простом желании прочувствовать его внутри себя. Член, пальцы, язык – что угодно, лишь бы он… лишь бы он. Не любит, когда она останавливается и стоит на месте. Не любит, когда она хмурится и перестает быть интересной музой, витающей обнаженной по квартире для него одного. Он не любит этого всего, но особенно – он не любит, когда она высыхает, отвлекаясь на посторонние вещи. Как сейчас. Его пальцы в немного грубом движении опускаются до половых губ и средний входит в нее – она успела повлажнеть от его укусов, но не настолько, чтобы не спалиться, что была сухой еще пару минут назад. И это доводит его до кривой усмешки, не сулящей ничего хорошего. Он впивается зубами в ее сосок, а она запрокидывает голову, свято восхваляя стенку за невозможность упасть и потерять сознание. С ее губ слетает стон, и тонкая рука накрывает перемазанные блеском губы. - Руки, - его голос груб и сух, требователен и не терпит возражений. Если бы он хотел, чтобы она молчала, он бы так и сказал, но сейчас – сейчас время наказаний, а поэтому справляться со стонами и криками она должна сама, без всяких кляпов, как прошлой ночью, стоило ей явиться к нему на квартиру. Его пальцы скользят по ее клитору, а она открывает рот, как рыба, прогибаясь в спине и двигая бедрами навстречу. Воздух рассекает ее жаркое дыхание, но в комнате стоит лишь тишина – она понимает, что застони она сейчас еще раз, и наказание будет жестче – одними пальцами, одними немного грубоватыми и страстными движениями она не обойдется. И тогда боль станет настоящей, без всяких примесей и давлений на ее скрытую любовь к мазохизму. Его пальцы прокручивают затвердевший сосок, в то время как мягкие и влажные губы жадно обсасывают другой. Он чувствует языком, как под давлением он набухает и смягчается. Она дрожит под ним, сводимая судорогой и долбящими волнами приятного мазохистского удовольствия. Она влажнеет от его пальцев, кончики которых проскакивают в нее, и пытается словить их, заставить погрузиться глубже, чем простое ничего. Пытаясь превратить это дразнящее наказание в настоящую животную страсть. Но он тверд и принципиален до собственных наказаний – она терпит поражение, не доходя до оргазма лишь процентом собственного тела. Она дрожит и сбито дышит, когда он достает из нее влажные пальцы и облизывает их по одному. Ее губы дрожат, ее глаза, помутневшие и потемневшие, невидяще смотрят на него, довольно усмехающегося, пробующего ее на вкус, будто в первый раз. Сама же она усмехается, прикрывая глаза и прислоняясь светлым затылком к стене. Главное – чтобы не в последний раз. Остальное она перетерпит. Очередной выдох и дрожь тела разрезает звонок в дверь, и она вздрагивает, напрягаясь. - Я заказал нам пиццу, откроешь? – он переходит на большой палец, куда стекло немного ее смазки, и одним взглядом развязывает ее голосовые связки, даря способность к невразумительному, запинающемуся ответу. - Подождет, - она фыркает, пытаясь смочить горло и выискивая в судороге памяти, где она в последний раз в его квартире видела собственный халат, футболку или хотя бы трусы. – Я оденусь, и расплачусь. Она находит свой кардиган на спинке кресла и уже хочет пройти на пошатывающихся ногах, при сгибающихся коленях и ватности тела, до него как требовательный голос останавливает ее. - Ты откроешь ему так, - его жадный и тем не менее холодный взгляд проходится по обнаженной спине, замирает на ягодицах и поднимается до ее ошарашенного лица, стоит ей повернуться. - Так? – она силится не взвизгнуть, тут же вспоминая, что и этого он тоже не любит – не здесь, не в его квартире, не тогда, когда она голая, а у него есть множество поверхностей и углов, где он может ее изнасиловать, избить, и ей это понравится. Масса усилий, чтобы вновь смочить горло и сделать голос ровнее, чем есть на самом деле. - Да, так, - и не принимая никаких возражений, он уходит в другую комнату, оставляя ее, ватную и неудовлетворенную, со страшным неудобством меж ног, наедине с разрывающим квартиру звонком в дверь. Она кривит губы, а сознание дрожит: впервые на ее памяти он выкидывает нечто подобное – впервые собирается показать ее, обнаженную и ослабленную, кому-то еще, словно куклу на фотовыставке. И впервые она этому не рада, впервые задумывается о своем виде в его квартире, и колени ее непроизвольно сводятся вместе. - Ты чего тормозишь? – он не слышит ни звука в ответ, когда ее спина распрямляется, а безрассудство повиновения толкает ее на опрометчивый поступок, идеальное свершение которого наверняка воздастся ей сполна. Как послушной девочке. Неуверенный шаг на дрожащей шпильке, слабое покачивание бедром, и глаза ее расширяются в ужасе. Она вновь высохла. Вновь задумалась о лишнем, вновь включила голову и голос разума – и увлажнения, желания, соленых струек, стекающих по бедрам, как не бывало. И это плохо, чертовски плохо. Ее шаг твердеет, а ненависть к этому «настойчивому кретину» возрастает с каждым шагом в геометрической прогрессии. Она слишком резко и слишком громко распахивает входную дверь, поражая как доставщика своим видом, так и себя - видом доставщика. Нино замирает с открытым ртом, когда видит ее злые глаза, искривленные губы, когда неосознанно опускается до голых ключиц и неполного второго размера, соски которого от холода слегка затвердели и вызывающе розово сейчас смотрелись на бледной коже. Он нервно сглатывает, когда заставляет себя удержаться, чтобы не опустить взгляд с низа живота до… мысленная пощечина разрезает его сознание, а голубые глаза, наполнившиеся некоторым страхом, доводят до исступления и ужаса. Он узнал ее. Она узнала его. Она проходится взглядом по этому неотесанному парнишке: крючковатый, тощеватый, облаченный в непотребные шмотки, зарабатывающий на собственную квартиру посредством рассечения города с коробками пиццы наперевес, с двумя из которых он так и застыл в проеме. И как только она ловит его взгляд, поднимающийся снизу, длинные ноготки нервно и зло проходятся по косяку двери – этот вид не для него, этот вид принадлежит лишь одному. - Мои глаза выше, придурок, - она шипит, призывая собрать его всю свою силу воли и все свои тринадцать сантиметров в рабочем состоянии в руки и оторвать взгляд от созерцания родинки на внутренней стороне ее бедра. Она видит его покрасневшие щеки, и уже готова наплевать на все приказы и последующие наказания, лишь бы заткнуть этот нервный смешок и обрезать все выпирающее на не принадлежащее ему, как сзади раздается знакомый приказной тон. - Ты чего там встряла? – Натаниэль появляется в проходе и своим мрачным видом доводит Нино до белого каления, до белизны всего тела и дрожи рук. До абсолютного непонимания и полного когнитивного диссонанса. Хлоя вздрагивает, когда слышит его шаги позади себя, когда ощущает хрустящую купюру, скользящую по собственному бедру и застывающую в десяти сантиметрах от ее руки, упертой в косяк двери. Соски твердеют, а внизу живота вновь накаляется шар. Кажется, проблем с тем, высохла она ранее или нет, - уже нет, и это доводит до усмешки, до полного стихания голоса разума на эту отчаянную и абсурдную ситуацию. Теперь ей плевать на все. Она тяжело вздыхает, когда чувствует его пальцы в себе – очередная проверка, в ходе которой ее бедра сами раздвигаются, а она прогибается в спине, силясь не запрокинуть голову в экстазе, не прикрыть глаза от предвкушения дальнейших действий – наказаний, поощрений - это ей тоже уже неважно. Хлоя выхватывает двадцатку из его рук и слышит, как он смакует ее смазку на своих пальцах и уходит с пиццей от все еще стоявшего столбом Нино. Она фыркает, скрещивая руки на груди и отводя бедро в сторону, приятно ежась от ощущения теплой струйки на внутренней его стороне. - Тебе все равно никто не поверит, придурок, - и захлопывает перед его носом дверь, оставляя бедного Нино наедине с мятой двадцаткой, застрявшей в его нагрудном кармане, семнадцатью сантиметрами, упертыми в штаны, и полным непониманием того, что только что произошло.