Четвертый сын Дракона

      Иногда шрамы имели свойство убивать.       Извитым ядовитым червем пробирались внутрь, подтачивали живую плоть, оставляя после себя щемящую боль. День за днем. Год за годом. Багровые полосы разукрашивали тело столь же часто, как увлеченный писатель, что исписывает чистый лист бумаги. Сменялись другими, иногда исчезали, иногда ― превращались в тонкие белые линии. Кроме одного.       Самый старый шрам приносил самую большую боль.       Как тень в солнечную погоду, он следовал за Ван Со с тех самых пор, когда детские блеклые воспоминания сменились отчетливым осмыслением происходящего. Скрытый от человеческого взора под железной маской и длинной прядью волос, словно в назидание своему носителю, шрам ледяными иглами разливался возле глаза. Всегда.       "Жалкий трус. Так и умрешь в своей скорлупе".       Язвительный голос пробирался в подкорку сознания каждый раз, стоило Ван Со выйти на улицу и встретиться лицом к лицу со взглядами других. Презрительными. Сочувственными. Испуганными. Безразличными.       "Тебе не говорили, что шрамы украшают мужчину? Покажи миру того, кем являешься на самом деле".       "В этом мире нет места принцу с безобразным лицом".       "Ха-ха, принцу? ― голос, словно умелый палач, начинал пытку, от которой невозможно было спрятаться. ― Принцы сейчас во дворце ― подле Короля ― наслаждаются ароматами теплых купален и проводят время с симпатичными кисэн. (1) Играют на каягыме. (2) Занимаются всякой чепухой, которой положено заниматься принцам. Любимых сыновей обожают матери, и их не отсылают в Шинчжу к наложницам в качестве кого, ах да, приемыша. Или, проще сказать...       "Замолчи".       "За-а-ложника".       Хриплый голос, больше похожий на утробное рычание дикого зверя, сделал последний выпад, заставив Ван Со покачнуться. Шрам налился жгучей болью, как позорное клеймо у раба, однажды попытавшегося сбежать от своей судьбы.       "Замолчи! Оставь меня в покое".       "Тебе никогда не скрыться от меня, глупец. Мы ― родные братья, забыл? Твоя мать заставила меня появиться на свет в тот роковой день. Видишь слуг? Убей".       "Зачем?"       "Тебе никогда не выбраться отсюда, если будешь таким мягкотелым. Враги заслуживают смерти".       Шрам отозвался новой искрой боли ― требовательной, довлеющей ― подстрекая Ван Со сделать шаг вперед к толпе людей, преграждающей путь к побегу.       "Я не могу. Прекрати".       "Можешь. Вспомни запах жареной плоти из того логова? Кто бросил тебя туда? Давай, трусишка, ощути еще раз в своих руках вес чужой жизни. Иначе нельзя".       Что-то темное, взлохмаченное после длинного сна, заворочалось в уголке сознания и глухо зарычало. Черный Волк, учуявший свежую кровь, оскалил пасть и торжественно завыл. Глаза его налились алым безумием, а мышцы томно заныли, предчувствуя предстоящее веселье. Лица людей ― доселе воинственные и грозные ― превратились в размытые дрожащие пятна, окутанные волнами страха.       Ван Со уже не мог остановиться, когда Черный Волк врезался в испуганную толпу и, окрашивая землю алыми узорами, начал вонзать меч в податливую манящую плоть. Тела валились на землю, точно срезанные умелой рукой стебли бамбука. А воздух, наполненный истошными криками умирающих, только подстрекал зверя действовать быстрее.       "Да! Да! ― слащаво-ядовитый голос растекался внутри медовой сладостью. ― Четвертый сын, несущий смерть, теперь ты понял свое предназначение?"(3)       Черный Волк лишь бездумно прорычал, слизывая капли крови с черешневых губ. Шрамы больше не беспокоили. Даже самый старый из них затаился под маской, словно сытый зверек в норе. Последний человек, сраженный точно в сердце, глухо упал на землю, залив пожухлый клочок травы красным рисунком.       Ведь иногда шрамы имели свойство исцелять.       От человечности.