blasphemy

I want to be alive When you see my eyes Can I see your eyes? Can I see your eyes?

      У Джесси Кастера херова туча проблем.       У него нелады с Богом, ебанутыми ангелами, доброй половиной населения Энвиля и бывшей девушкой. У Джесси Кастера нелады даже с самим собой. Он, честное слово, понятия не имеет, как вляпался в это дерьмо. Казалось, он только-только избавился от сумасшедшего прошлого, от бесконечной погони за чем-то (хрен его знает, за чем), от стойкого ощущения, что через пару секунд разнесут в хлам твою бедовую башку с крыши ближайшей высотки. Джесси ведь только успевает поверить в эту чушь, когда его серая, вязкая, новая жизнь снова разлетается на куски. В него, Джесси, вселяется чертов Генезис, а вместе с ним бесплатным приложением на голову сваливаются ангелы в шляпах (в лучших традициях Техаса!), с бензопилами и музыкальной шкатулкой. Он совершенно не знает, что ему с этим делать (спасибо за подарочек, господи, блядь, боже).       Джесси Кастер часто напивается в местном затхлом баре, а после, злой и задолбанный, принимается набивать морды энвильским лицемерным ублюдкам, а иногда — проповедовать библейские сюжеты. Им же. Как будто бы действительно верит, что спасает их грешные, жалкие душонки. Кажется, что его сердце разделено, разорвано надвое. И рана кровоточит, кровоточит, кровоточит.

***

      Возможно, Джесси Кастер со стороны выглядит свободным, но на самом деле он устал безумно уже очень и очень давно. Джесси, он человек потерянный, это каждый поймет, если задержит взгляд на его безнадежных, темных глазах. Но никто так глубоко заглядывать не хочет. От греха подальше.       За Джесси тоскливо наблюдает тихоня Эмили. На него яростно, с вызовом смотрит отчаянная Тюлип.       А Джесси хочется смеяться от такой, чтоб ее, иронии и очень много пить. Потому что он, как назло, не видит, не хочет их обеих, замечательных, они обе охрененные, серьезно. Потому что он, как безнадежно влюбленный (зачеркнуто), как одержимый видит только Кэссиди. А Кэссиди его, кажется, нет.       Кэссиди вечно носит эти свои солнечные очки и старую, стыренную в церкви одежду. И улыбается ему криво, хитро, заискивающе, дружески и одновременно чуть-чуть, самую малость, пугающе. И от всего этого вместе у Джесси крышу сносит к чертям. Он непростительно часто о Кэссиди думает, и думает так, что это ему, блядь, в Ад пора, а не бедолаге Юджину. Его мысли — сплошное гребаное богохульство. Но Джесси так редко видит его глаза.

***

      Страх — чувство паршивое. Но когда ты понимаешь, что уже ничего не боишься, это в сто раз хуже. В Джесси сидит какая-то всесильная божественная гадина, и это отвратительно, но почему-то он думает, что так и надо. С Генезисом он может никого не бояться, он может заставить любого хоть сердце себе вырезать за столиком в кафе. И порой Джесси хочет испугаться.

***

      Джесси пялится на Кэссиди так откровенно и пьяно, что не заметить этого может только слепой или мертвый. А Кэссиди почти что мертв, но Джесси пока не в курсе.       А когда узнает, что этот алкаш действительно вампир, он все-таки пугается. Пугается и его, и за него. Потому что Кэсс горит, он по-настоящему горит, и на его коже образуются огромные красные волдыри. Он падает на колени и истошно орет в пустое, безразличное небо. Господи боже, думает Джесси и тоже падает на колени. Влажные от холодного пота руки нащупывают огнетушитель. Господи боже, думает Джесси, за что. Ему снова нечеловечески плохо, но Кэссиди гораздо хреновее.

***

      Когда Кастер не видит Кэсса, он сам чувствует себя ходячим трупом, вот-вот начнет разлагаться прямо во время проповеди. Джесси нехорошо. Эмили, Тюлип, Юджину (бедный пацан, что ты наделал, а, Кастер), его отцу — нехорошо всем в этом проклятом городе, хоть бы он уже взлетел на воздух, в конце концов. Но Энвиль стоит на месте.       А еще Джесси снится отец. Он даже зовет его по ночам, папа, что мне делать, ты же знаешь, ты же все, черт возьми, всегда знаешь. Джесси поклялся ему быть хорошим парнем, но он, кажется, не справляется. И отец во снах не отвечает, никогда не говорит с ним, а просто валится безвольно с простреленным виском на мокрую землю. И тогда Джесси кричит как ребенок.

***

      Смотреть на Кэссиди, полуживого и не совсем адекватного, откровенно противно, любой бы блеванул. Но Джесси плевать, он смотрит и смотрит. Он наконец-то видит эти глаза, эти больные, покрасневшие, полустеклянные глаза и благодарит проходимца Бога за то, что он, Кастер, все еще жив и может добровольно в них тонуть.       Кэссиди давит улыбку, и Джесси чувствует себя распоследним мудаком на всем чертовом свете, потому что какая-то его часть этому рада. Он говорит: «Прости». Он думает: «Кэссиди, блядь, не прощай меня, ни за что не прощай, я слишком от себя устал, а если тебя рядом не будет, то я точно скоро сдохну». Думает: «Извини меня, Кэссиди, бога ради, извини меня, предателя и придурка». Джесси склоняет лохматую голову и убито повторяет: «Прости». И неосознанно молится про себя, чтобы Кэссиди услышал.       И Джесси прощают. Смотрят ему в глаза проникновенно и понимающе. Его волос легко касаются незажившей уязвимой холодной ладонью. Джесси лихорадочно ее перехватывает, шепчет что-то. Кэссиди говорит ему нечто хорошее, чего он не может заслуживать, и от этого хочется самому сгореть заживо. Взгляд Джесси застывает на ломких, бледных, тонких-тонких губах. Не губах даже, так, очертаниях. Сколько раз вот эта ладонь небрежно стирала с них чужую, еще горячую кровь? От этой мысли должно по-хорошему в дрожь бросить. Эта мысль должна вызывать тошноту и отвращение (как и не остывший до конца труп мэра в паре метров от них), но никак не желание.       Господь Бог, если ты, сука, за мной следишь, отстраненно думает Джесси, если у тебя есть на меня какие-то планы, то вот сейчас, отвернись на пару минут, иначе ты охуеть как во мне разочаруешься (если еще не).

***

      Кэссиди приходит в себя, но в остальном жизнь Джесси превращается в тотальный пиздец. И (это должно было случиться так или иначе) он посылает все это нахер: этот город, этого Бога. Джесси, кажется (но это пока не точно), снова хочется жить.       И когда Энвиль всё-таки переворачивается вверх дном, он уже этого не видит. Если бы знал, ему бы было больно, потому что Тюлип и Эмили — они, черт побери, не заслужили. И Джесси любил их, чисто по-человечески любил.       Но он сидит за рулем и ничего не знает, а рядом Кэсс пытается вытянуть свои длинные костлявые ноги. Бог сбежал к черту на рога, а Джесси уже поебать на мораль и на него самого, особенно, когда ему достаточно только повернуть голову вправо, чтобы посмотреть Кэссиди в глаза.       У Джесси Кастера в жизни регулярно случается столько дерьма, что он, в конце концов, заслуживает быть заранее прощенным за свое богохульство.