мимесис;

Сехун приходит домой и стягивает с себя рубашки с надушенными chanel ‘№5’ манжетами, отбрасывает в угол к картинам с горящими на белом кораблями замшевые туфли, купленные на последние деньги, спускает по негнущимся ногам шифоновые юбки и заворачивается в безразмерные чужие домашние штаны и растянутые кофты. В теплых носках протертые временем дыры на пятках, а в углу пайлами несортированные книги, в которых отметок и зарубок больше, чем на страницах ее ежедневника. Кофе заваривается с шипящими нотками кипятка, а сигарета уже тлеет в пепельнице. Сехун забирается на неудобный стул с полупустой спинкой и подкладывает подушки, от которых почему-то не случилось избавиться даже при последнем переезде, под тощие конечности. У нее в расписании звонки, сообщения, выставления счетов и встречи на месяцы вперед – сплошные отчеты о том, где, когда и с кем – задокументированная бледная повседневность безустанной работы над собой и чужими ошибками. У Сехун все слишком продуманно и одобрено всеми высшими инстанциями – фатумом и управлением фирмы. Старый ноутбук включается с диким скрежетом разболтанных шарниров, а телефон проверяется, скорее, на автомате, где десятки сообщений и неопознанных появлений – все не о том. Она бездумно слизывает кофейные капли с напомаженных губ и обновляет странички соцсетей, проверяя последние сводки новостей, которые меняются чуть реже, чем мысли в ее опустевшей голове. Усталость не наваливается даже спустя час после бесплодных попыток занять себя бесполезным подражанием реальности. Сехун заполняет вечера после работы, если к ее сожалению удается уйти раньше десяти вечера, встречами, пересудами и одним-двумя бокалами вина, потому что нельзя больше, иначе она сдаст себя с потрохами. Она ждет, когда хлопнет входная дверь, оповещая о том, что одиночество сейчас разобьется о грубую реальность, где дверь открывается не теми ключами. Без подобных примитивных обманок было бы намного сложнее сбегать от легочных тахикардий и глаукомы где-то на расстоянии миллиметров от сердца. Маленькие победы даются ей намного легче, чем можно было бы представить себе еще пару месяцев назад – вот она безболезненно проходит мимо того самого места и почти не срывается на бег; не вздрагивает на шутки коллег о ее красоте внешней и удивительной трудоспособности и выдержке моральной; смеется, почти не скатываясь в истерику, а когда накатывает уже до ужаса, так, что становится страшно – срывается в уборную и долго смотрит на себя в зеркало, где зрачки все такие же стеклянно серые и больше никогда не расширенные. Сехун обладает большим количеством симулякров, которые она выучивает день за днем и получает сертификаты, доказывающие, что вот она и живет, всем стоит только на нее посмотреть. Ее счет в этой игре увеличивается в удивительно стабильной пропорциональности, а цели и амбиции кажутся теперь абсолютно оправданными. Она больше не перебирает обрывки кино-билетов, не уличает себя в самообмане и легко отдает свои номера бессчетным прохожим, которые верят, что смогут улучшить ее жизнь, если не своим появлением, то счетом в банке точно – кто больше и быстрее. У Сехун все беспрецедентно отлично. У Сехун все безнадежно поломано. Она знает, что стоит только лишь на секунду расслабить горящий оскал, забыть дома ключи или удариться голым бедром о дверь в чужой квартире – все полетит к чертям собачьим. Сехун помнит, как, перешагивая через порог квартиры Чонина, она оставляла свое сердце лежать у него на полке рядом с переполненной игрой смыслов и книгами Делеза. Она помнит, как в первую встречу после его сотого не возвращения, он улыбался ей пьяной улыбкой и растеряно проводил по остриженным волосам. - Я ощущаю себя Самсоном, эти чертовы парикмахеры всегда убирают больше, чем нужно. - Нальешь мне вина? – улыбка давилась где-то в самом зародыше, а нежностью хотелось захлебываться лишь на двоих, - Ты выглядишь моложе, больше так не делай. А затем, опьяневшие, они падали на диван, и под звуки major lazer’овских акустик он рассказывал ей о сценарии, что пишется снова и, кажется, в этот раз будет наконец-то окончен. - Тебя никто не поймет, если ты добьешь все это нацистской Германией в апокалиптике. На такое надо ходить только под наркотой и… - Это же целое общество спектакля, как гимн моей жизни. - Ты придумываешь странные способы донести свое видение до зрителя. - Я хотя бы придумываю. Еще вина? Сехун задергивает шторы плотнее и подкуривает леденеющими руками, греясь о тепло открытой духовки. У нее дрожат пальцы, а слова стоят в горле томами непрослушанных текстов. Она падает в безвозмездность быстрее, чем успевает отсчитать момент начала, и не успевает остановиться. С Чонином два шага назад засчитывались лишь как победа, а за движение вперед она получала огонь на ресницах и попытки залатать дыры между приливами его настроения. - Мы все усложнили. Сехун сонно потягивается на кровати и улыбается его пальцам на ее голых бедрах. - Я завтра уезжаю, как и обещал. Давай еще поспим. Сехун откидывает одеяло, идет в душ и винит себя за излишнюю ночную нежность. Он лечил ее внутренние разломы быстрее, чем это удавалось самым искусным смоковницам. Сехун знает, что сейчас она оплачивает лишь те счета, которые выставляет себе сама, только она все еще помнит, что почти все ее пропасти дарил ей тоже Чонин. Подражание реальности двоилось в ее глазах, когда он улыбался и намеренно кидал в нее гранаты и подставлял мины под ноги – ‘ну давай же, посмотрим, справишься?’. - Я мог бы работать на этом канале, как думаешь? - Чонин громко ставит бокал с холодным кофе на стол, и лед трещит о стенки дорогого стекла. - А ты бы хотел работать в таком дерьме? - Сехун судорожно подыскивает попытки сбежать раньше, чем увидит его собранный чемодан. Их общие диалоги - катафалк для нормальности. - Моя девочка, - довольно улыбается Чонин, Сехун пытается не зарыдать в голос. Уходя, она спотыкается о его ими же собранные вещи. - Разрушенные границы лечатся гранями свободы, - говорит Сехун всем, кто, вроде бы, готов слушать, - У нас их никогда не было, но выбор рядом с ним – всегда не в пользу жизни. Сехун собрала по дороге все разрывные. Она знает, что в этот вечер и все последующие пытаться забыть будет только она. Чонину даже не нужно будет предлога, чтобы выкинуть ее руки из своей жизни. Сехун закрывает глаза и слышит звук давно замолчавшего мессенджера.

«Давно хотел спросить, как ты».