Alone at sea

Яшма стоит перед ней на коленях, и в глазах у неё мольба. Лазурит мысленно усмехнулась бы — когда-то ей бы, наверное, хотелось увидеть это, но не теперь, не так, не по этой причине. Возможно, она и правда отомстила Яшме — даже за то, к чему она причастна не была, Яшма все равно заплатила своими муками — и теперь та стоит перед ней, Ляпис, на коленях, молит дрожащим голосом и потерянно глядит в глаза. Море — ледяная опустошающая тюрьма, распростертая вокруг яхты. Яшма почти сразу вернулась в море, потому что тоскует по Малахит, а Ляпис избегает его — по той же причине. — Я ненавидела тебя, — говорит Ляпис ей, и они обе знают: она не лжёт. Яшма сжимает руку Ляпис и на несколько секунд почти чувствует себя не такой одинокой — впервые после того, как они перестали быть единым. Яшма глядит Ляпис в глаза и знает, что Ляпис чувствует то же. То же, только с виной, отвержением и болью, раскалывающими ее изнутри. Ненависть к той, с кем ты находишься в слиянии, к хорошему не приводит, и больная, неправильная — такая же, каким слияние и было — тоска по тому, что приносило тебе боль, не может быть нормальной тоже. И она ненормальная, если ей хочется вернуть это. Она — Ляпис — ненормальная. Ненавидеть ту, с кем ты находилась в слиянии столько времени, становится всё сложнее, когда ты понимаешь, что без неё чувствуешь себя неполной. — Я не хочу чувствовать того, что испытала с тобой, никогда больше, — говорит Ляпис, и они обе сомневаются в её не-лжи. Они были одни в море чересчур долго.