We're all on fire

Гарри пребывал в ступоре ещё около пяти секунд. Митч с каждой секундой смелел, и, когда он вжал Стайлса в стену, заставив вздрогнуть от неожиданной боли в районе лопаток, кудрявый опомнился. С силой оттолкнув Уолтера от себя, парень сам неосознанно сделал шаг вперёд, понимая, что друг неконтролируем, и с таким опьянением легко может заработать перелом от одного неудачного падения. - Митч, блять, соберись! - всё ещё не осознавая случившегося, прорычал Гарри, крепко держа друга за плечи. - Я пиздец как собран, Гарри! - видимо, что-то в поведении Стайлса вывело парня из себя, так как он одним резким движением скинул его руки и взмахнул собственными. - Сука, почему ты такой слепой? - заорал он. - Митч, прошу тебя, говори тише, - Гарри выставил вперёд ладони в попытке приглушить ярость друга и спасти наверняка давно нарушенный сон Луи, но Митч лишь вновь отбросил его руки с громким рыком. - А должен ли я? - сощурился Уолтер, неожиданно понижая тон голоса на несколько тонов так, что Гарри даже сначала не расслышал его слов. - Почему я должен повиноваться тебе? Почему, блять, всегда я повинуюсь только тебе? - Я никогда не просил тебя об этом, - зло ответил Гарри, сжимая кулаки, чтобы собраться. - Да блять, нужны мне твои просьбы? - вдруг вновь закричал Митч, всплескивая руками. Гарри покачал головой, пытаясь понять, что ему сделать с обезумевшим другом. Боль в его крике почему-то служила стоп-знаком, не позволяющим даже нормально крикнуть. Она была такой... реальной и ощутимой, будто бы всегда была рядом с Гарри. Хотя, рядом был всегда всего лишь Митчи. - Я тебя слушаюсь потому, что, блять, влюблён! - Митч, явно уже не контролируя себя, сорвался на громкий крик, и Гарри вновь выставил вперёд руки, чтобы, если что, успеть перехватить парня. - Просил ли ты меня повиноваться? А просил ли ты себя любить? Просил? - голос Митча становился хриплым, но парень лишь продолжал кричать. - Не от твоей просьбы я влюбился в тебя хер пойми когда, ты понимаешь? Не по твоей! - Митч, прошу, успокойся, - предпринял новую попытку Гарри. В итоге его руки лишь вновь были откинуты в сторону. - Почему так... - прошептал Митч и согнулся пополам, изо всех сил сжимая ладонями виски. - Почему, блять, всё так выходит? Я пытался не вмешиваться. Я пытался выкинуть это из головы, как выкинул, казалось бы, два года назад, перед переездом. Да только я и тогда не выкинул. Каждый раз, прикасаясь к бутылке, я видел тебя, этот город. Ты меня не отпускаешь, понимаешь? Как бы я ни хотел, не отпускаешь. Почему ты с ним? - в следующий миг Митч резко выпрямился и крикнул Гарри прямо в лицо, ударяя кулаком по стене сбоку от головы Стайлса. - Митч, ты мой лучший друг, - чуть хриплым голосом произнёс Стайлс, гадая, что же ему скажет уже абсолютно точно слышавший это Луи. - Всегда был и, если перестанешь закатывать такие сцены каждую неделю, будешь. Но не было никогда иначе, понимаешь? И два года назад ты был моим лучшим другом, даже не дав намёка на что-либо ещё. - Я пытался, - прошептал Митч, качая головой в сокрушительном жесте. - Я пытался, но не мог. Потому, что это было неправильно. Я так считал, пока не приехал. И тут ты был с ним. Блять, почему, Гарри? Почему ты с... - Убирайся. Оба парня резко повернули головы в сторону гостиной, с ужасом осознавая, что они были здесь не одни. Гарри сжал кулаки, чувствуя, как обливается кровью сердце при одном только взгляде на Луи. Маленький по сравнению с ними обоими, совсем бледный, уставший. Но в его глазах была не усталость, а... боль? Ему было больно всё это слышать? Но Гарри же оттолкнул, что не так? - Это не твой дом, - неожиданно ледяным тоном ответил Митч, даже до сих пор не отстранившись от Стайлса. - Как и не твой, - тихо проговорил Томлинсон. - Гарри, ну-ка, ты же позволишь старому лучшему другу остаться? - Митч повернул голову и одарил Стайлса безумной пьяной улыбкой. Гарри понятия не имел, что делать. Он сделал глубокий вдох и с силой упёрся затылком в стену, пытаясь найти хоть какой-то выход. - Пожалуйста, давайте никто никуда не уйдёт, а мы спокойно что-нибудь придумаем? - попытался Стайлс. - Гарри, если он сейчас не уйдёт, это сделаю я. Я клянусь, у меня уже сил нет жить со всем этим, - произнёс Луи, так и оставаясь в тёмной гостиной. - Да как вы не понимаете? - Митч неожиданно понизил голос и сделал шаг назад, глядя в пространство перед собой. Он был растерян? - У вас будущего нет, - с горькой усмешкой произнёс он, зарывшись пальцами одной руки в волосы. - Вы разные. Слишком разные. Я пытался дать тебе шанс поехать куда-либо со мной, Гарри, - он поднял взгляд на кудрявого и сделал судорожный вздох, будто бы не мог нормально дышать до этого. - До сих пор он есть у тебя. У вас двоих - нет. Отношения на расстоянии - потенциально загубленные отношения. Их не существует. Нельзя любить, когда не можешь взглянуть, прикоснуться так, как желаешь, сказать то, что так хочешь. - Но ты же так любишь, - тихо произнёс Луи. Митч замолчал и повернул голову к нему. Гарри вжимался в стену и хотел просто исчезнуть отсюда. Переместиться куда-нибудь на полтора года назад. На два. Вернуться туда и попросить Митча выкинуть эту херню из головы. Попросить не мучить себя. Не портить жизнь. Не возвращаться? - Вы что, правда не понимаете? - оставив реплику шатена без ответа, проговорил Митч. - У вас больная любовь. Такой быть не должно. Она уничтожающе сильная и разрушительная. И после её окончания она убьёт не только вас двоих, - вынес вердикт он, глядя на каждого парня поочерёдно. - Ты права не имеешь так говорить, - отозвался Луи гораздо менее уверенно, нежели раньше. - Имею, поверь, - мотнул головой Уолтер, странно усмехаясь. - Что там между вами было? Пережили вместе смерть Джеммы, давали отпор плохим мальчикам из Сантьяго, перенесли напор Адама, которого я, к сожалению, не застал. Перенесли меня, - добавил он чуть тише. - Но вы знаете, что это? Это знак. Знак о том, что не суждено. Быть вам вместе, быть рядом. Вы зависимы друг от друга, а зависимость есть ничто иное как потенциальная гибель. От зависимости нужно избавляться так скоро, как только возможно. А иначе смерть. И поверьте, смерть душевная перенесётся вами гораздо тяжелее, нежели всё перенесённое когда-либо ранее. Гарри открыл рот, чтобы возразить, сказать хоть что-то, но понял, что слов у него нет. Нечем было крыть, возражений не находилось. Мозг будто бы вдруг решил отключиться, как бы сказав, что чёрт с тобой, стой как придурок и соглашайся, мне надоело разгребать твои проблемы. - Ваши отношения уже погибают, - совсем тихо проговорил Митч, делая шаг в сторону двери. - Вы чувствуете это, я знаю. А ты, Луи, слишком эгоистичен, чтобы отпустить вовремя и без боли, да? - безумно усмехнулся он, сверкнув глазами. - Ну так мучайтесь дальше. Всё равно недолго осталось. И просто знайте, что рушите вы не только свои жизни. Иногда от нас зависит гораздо большее количество людей, нежели мы думаем. И с этими словами он выскользнул из дома, оставив дверь открытой. Гарри и Луи не шевелились, даже не глядя друг на друга. Стайлсу было больно. Митч был его другом. Всегда был, всегда будет. Даже тогда, когда они совсем рассорятся, когда разойдутся, напоследок послав друг друга на все сто восемьдесят пять сторон. Даже тогда Митчи будет его лучшим другом, его братом, с которым он помнит себя чуть ли не с рождения. И было больно, что Митч делает такое. Когда говорит такие вещи, когда совершает такие поступки. И больно было не из-за того, что они ранили или что-то вроде. Больно было из-за того, что Гарри понимал, что Митч был абсолютно прав. И это ранило похлеще любого оскорбления. - Блять, - вдруг донёсся до Стайлса тихий выдох. Парень резко повернул голову и вспомнил, что прямо здесь, в шаге от него, всё ещё стоит Луи. Растерянный, взъерошенный, болезненно бледный, уставший. Гарри сделал широкий шаг в его сторону и поднял руки, чтобы обнять его или хотя бы просто коснуться, но шатен выставил вперёд обе ладони и поднял на кудрявого взгляд. Не полный боли или обиды, не злой. Его взгляд был сейчас гораздо страшнее. Его взгляд был полон понимания. Он был пустым. - Прости меня, - выдохнул Луи. Гарри хотел умереть в тот же миг. Он не смог схватить его за рукав, не смог сказать что-то, чтобы заставить остановиться. Он лишь смог поднять на парня уставший взгляд и выпрямился, запутавшись пальцами одной руки в волосах. Он не шевелился. Он видел, как Луи снял с крючка на вешалке свою куртку, как надел её, как нашёл в шкафчике рюкзак. Томлинсон не смотрел на него, обходил, не касался. Его будто бы больше не было. Их больше друг для друга не было. - Луи, я не... - Нет, - резко отозвался тот, коротко мотнув головой. - Он прав, - произнёс он. Слова полоснули по сердцу похлеще раскалённого ножа, но оба лишь поджали губы, не подавая виду. - Возможно, так оно и есть. Возможно, нам с тобой и не суждено быть вместе. - И значит так и должно быть? - неверяще прошептал Гарри, пытаясь исправить хоть что-то. - Значит, так и должно быть, - тихо произнёс Луи. А затем он ушёл, закрыв за собой дверь с тихим шорохом. Гарри хватило лишь на сдавленный крик куда-то себе в ладони, а затем на то, чтобы вновь привалиться к стене и медленно сползти по ней, желая просто раствориться и стать молекулой кислорода или чем-то вроде. Просто больше не существовать. - С днём рождения, Гарри, - прошептал он себе в ладони. Ответом послужила лишь оглушающая тишина.

***

Мучительно быстрая ночь, переходящая в утро и день. Гарри не следил за временем. Он не следил ни за чем. Он приходил в себя лишь пару раз за несколько часов. Первый случился тогда, когда незакрытая до конца дверь с грохотом ударилась об стену, заставив непутёвого хозяина квартиры, наконец, закрыть её и хотя бы встать с пола. Следующей локацией для самоуничтожения была выбрана кухня. А помощниками в такой нелёгкой задаче стали пачка сигарет и две с половиной бутылки крепкого виски. Гарри не знал, почему так реагировал. Он не ждал такого? О нет, он знал, что так будет. Знал, что вскоре именно это они и осознают, что именно это их и разведёт по разные стороны. Но думал ли он, что это случится так скоро? К сожалению, да. И от этого становилось лишь хуже. Гарри знал, почему ему так херово. Потому, что он любил. Нет, потому, что он любит. Любит слишком сильно, слишком неизменно. Хотя, он страдал не от любви. Митч угадал, как и всегда, оказавшись самым умным человеком в ситуации. Он страдал от болезни. Всегда ли пары, распадаясь, ведут себя так, как вели себя Гарри и Луи? Всегда ли пытаются восстановить всё так, что накрывало желание причинить себе физическую боль, лишь бы заглушить другую, гораздо более серьёзную. Всегда ли видят перед глазами образ, несмотря на все попытки выкинуть его, сжечь, уничтожить. Всегда ли просыпаются с одним единственным именем на губах лишь из-за того, что гложило чувство вины. "Зависимость - это ужасная вещь, что бы о ней не говорили. Будь то сигареты, алкоголь или человек, и последнее самое страшное." Гарри понятия не имел, кто это сказал, но внезапно он осознал, что страдает ото всех трёх перечисленных зависимостей. И, как ни странно, первые две вообще дискомфорта не приносили. Зато за них явно отыгрывалась последняя. Любовь - сука. Бездушная, до невозможности циничная и необъяснимая. Она появляется тогда, когда её не ждёшь, когда в ней не нуждаешься. И даже если ты пытаешься от неё отречься, она не даст. Она будет стучать тебе по мозгам, пока ты не опустишь руки и не поддашься. И потом она делает тебя счастливым. Она дарит тебе улыбки, заставляет сердце трепетать, дарует непонятную храбрость и желание защищать и находиться под защитой. И ещё она даёт тебе знание. Того, что так и есть. Того, что ты заботишься, а ещё заботятся о тебе. Что ты готов защищать, что отдаёшь всего себя и получаешь ничуть не меньше в ответ. А затем она тебя ломает. Тогда, когда ты дышишь тем, что она тебе дала, когда не можешь дня прожить без мысли о нём или о ней, когда тебя без касания или голоса крутит похлеще, чем наркомана без дозы. Она тебя разрушает. Тебя и его. Иногда она гаснет, позволяя паре разойтись без слишком громких скандалов и с хорошим - чаще всего - отношением и мнением друг о друге. А иногда случается вот так. Когда она так сильна, что не бьётся сердце. Когда она тебя душит и даёт вдохнуть лишь в определённый момент, когда ты уже почти задыхаешься и теряешь сознание. Вот тогда она берёт и ломает тебя. Больно, сильно, неожиданно. Так, как ей нравится, и так, как ты даже не представлял. И тебе кажется, что ты не можешь больше жить. Не без этой части тебя, ушедшей только что, тихо прикрыв за собой дверь. Ты больше не являешься чем-то целым, ты всего лишь раздробленное на миллиарды мелких кривых кусков нечто, которое не поддаётся восстановлению и воссозданию. Ты мёртв, но жив. И это словосочетание кажется в эти моменты самым верным из того, что только можно сказать. Ты больше не живёшь так, как жил раньше, но, тем не менее, ты и не умираешь. Ты просто теряешь что-то дорогое. Что-то, чем дышал, что чувствовал. Ты теряешь то, чем жил, и вполне логично будет тогда сказать, что жизни-то как таковой больше быть и не может. Гарри понятия не имел, сколько он сидел так на кухне, размышляя о самой херовой теме на свете. Он не чувствовал себя мёртвым. Он чувствовал себя изломанным, обманутым и осмеянным. И кто знает, что из этих чувств было бы лучше. Гарри сидел и почти не двигался. Бутылки валялись где-то внизу, в них не осталось больше ни капли. Пачка пустела на глазах, но Стайлс не думал остановиться. Дым распространялся вокруг. Заполонил кухню, затем перешёл в гостиную, а из неё в комнату, в которую дверь почему-то была открыта ещё с прошлого вечера. Он обволакивал и дурманил, давил на голову, душил мысли и всё вокруг. Гарри уже не мог нормально дышать, но вместо открытия окна лишь зажимал между зубами новую никотиновую палочку смерти, не открывая глаз. И как же по-разному влияют на людей те или иные ситуации. Для кого-то разбитая новая машина может показаться катастрофой, а для кого-то смерть далёкой бабушки станет лишь мимолётным огорчающим фактором, из-за которого человек, быть может, отменит поход на какое-то развлекательное мероприятие. А, может, и не отменит. Но даже идентичная ситуация, единая, может заставить людей действовать иначе. Сломанное сердце. Раздавленное, раздробленное, подорванное и оставленное изливаться кровью где-то в желудке. Как влияет оно? Безусловно, приносит боль. Такую, что не сможешь заглушить ничем. Конечно, кажется проблемой грандиозных масштабов. Но как же при этом действуют люди? Кто-то, зажимая сигареты и полупустую бутылку, сидит на месте часами, пытаясь то ли задохнуться от дыма, то ли умереть от вливания в себя обжигающей жидкости. И разве может это что-то сказать нам о человеке? Вовсе нет. Ничто никогда не может сказать что-либо о человеке. Так как когда взбалмошный, неугомонный подросток с кучей зависимостей тихо сидит тенью в одной единственной позе, обычно спокойный и рассудительный разносит вдребезги комнату, наплевав на то, что она уж точно ни в чём не виновата. Так поступал в тот миг Луи. Он не знал, почему так случилось. Он вернулся домой и хотел просто лечь на кровать и больше никогда с неё не вставать. Но на глаза просто попалось фото. Висело на стене, предательски счастливое и яркое. И Луи встал, чтобы просто посмотреть. Взглянуть на улыбающихся себя и Гарри, сжимающих в руках по бутылке чего-то наверняка крепкого. А затем просто случилось всё само. Разорванные фотографии как знак того, что он хочет забыть. Избавиться от этих воспоминаний, картин, въевшихся в мозг слишком сильно. Почему нельзя сжечь фото и забыть момент, в который оно было создано? Луи был расстроен, но всё равно продолжал разрывать фото. Одно, второе, пятое, тринадцатое. Когда он успел так захламить стены этими картонками? Когда фото кончились, под руку попалась гирлянда. На кой хер она вообще ему сдалась? Яркая, радостная. Ничто в мире не имело больше права быть радостным. Для Луи - ничто. Он срывал, разбивал, наплевав на то, что рядом спят члены семьи. Да будет счастлив создатель такой штуки как звукоизоляция. Хотя, он уже, наверное, мёртв. И Луи было жаль, что он - нет. Время всё ещё существовало. Оно всё ещё жило своей жизнью, до сих пор отличной от жизни Луи. Оно летело, и шатен, открыв глаза, понял, что уже утро. Солнце светило в окно и позволяло рассмотреть все последствия его помутнения. Обрывки фотографий на полу, столе, кровати. Изрезанные провода, разбросанные маленькие светодиодные лампочки. В углу валялись осколки стекла. Луи даже не помнил, что это. Телефон был цел, зеркало тоже. Что ещё он умудрился найти в порыве безумия - он не знал. Но оставаться в этой комнате он больше не мог. Опять же, как по-разному мы реагируем на разные вещи. Какие разные обстоятельства этому сопутствуют. Один продолжает задыхаться в сигаретном дыме до тех пор, пока ничего не подозревающий лучший друг не ворвётся в квартиру и не распахнёт все окна в доме, крича что-то об отсутствии мозгов. Второй срывается с места ещё до пробуждения кого-либо в доме и бежит. Куда - чёрт знает. Туда, куда поднимается взгляд, куда можно пойти. И пока первого расспрашивают о случившемся, откинув подарок на пресловутый день рождения в сторону, второй стоит на коленях перед могильной плитой, сжимая голову до боли. Не до такой, какая нужна. Слишком слабая и незаметная. Они оба думают об этом. Нужно что-то сильнее. Как вывести заразу? Как перестать обращать внимание на болезнь? Причинить себе боль другим способом. Гарри отмахивается от Зейна, говоря просто о том, что больше Луи для него нет. Расстались. Просто, как данность. Так, как есть. А Луи выпаливает всё на одном дыхании, несмотря на то, что оно давно сбито к чертям. Его не перебивают, так как собеседник хороший. Мёртвый. Гарри требует Зейна купить ему ещё одну бутылку виски и пьёт её один. И становится легче. Он улыбается и просит Зейна увезти его. Куда-то, где не будет Йорка. Где не будет пресловутой любви. Где не будет больше Луи Томлинсона. А Зейн берёт и увозит. Подсовывает большую коробку, в которой оказываются некоторые детали звуковой аппаратуры, и, усадив в машину, увозит чёрт пойми куда. Это явно за пределами Йорка. Это явно за пределами того места, где осталось его изрезанное нутро. И это явно за пределами здравого смысла, которое осталось примерно там же. А Луи лишь рассказывает. О том, как любит. О том, как это неправильно, но верно. О том, что так должно быть, но, блять, как же хочется всё исправить. Гарри напивается сразу, едва его нога переступила порог арендованного домика. Луи замолкает лишь через час бесконечной болтовни и даёт себе волю, срывается на громкий крик, после затыкаясь совершенно. Гарри, не следя за временем, смеётся и улыбается, принимая подарки и поздравления. Луи, оставив телефон в разгромленной комнате, лишь судорожно дышит и сжимает ладонями виски, пытаясь, кажется, выдавить оттуда всё, что только возможно, выпотрошить и уничтожить, чтобы было хотя бы немного легче. С наступлением вечера Гарри понимает, что сорвал некий сюрприз, но всё равно улыбается близким друзьям и благодарит их за устроенный праздник. Кто же знал, что он так сильно ему понадобится. Луи возвращается домой в обед и запирается в комнате, не намереваясь выходить из неё больше никогда. Голова раскалывается от мыслей, а телефон разрывается от звонков, но он лишь сжимает череп и кидает мобильный куда-то в стену. Тот хотя бы замолкает. Вот бы кто-нибудь помог так замолкнуть самому Луи. Люди - странные. Они разные, непонятные и абсолютно неразумные. Иногда то, что, как нам кажется, мы делаем во благо, является самой глупой вещью, на которую мы только могли решиться. Мы вечно считаем, что фраза "так будет лучше" несёт в себе величайший смысл. Однако, мы никогда не задумываемся о том, кому же именно будет лучше. Да и будет ли вообще? Гарри глушит мысли, вливая в себя алкоголь и вкалывая в себя слишком большую дозу чего-то тяжёлого. Он давно этого не делал. Знал, что нельзя и не нужно. Знал, но сейчас плевать. Пусть он будет хотеть дозы, только бы не думать больше о том, чтобы коснуться его. Луи глушил мысли... ничем. Они просто были. И он знал, что бессонница, его уже старая добрая подруга, вновь к нему вернулась, так и не успев уйти. Его спутник на ближайшие... сколько? Луи не знал. Он не умел отпускать, Митч был прав. Не знал, как. Просто не мог разжать кулаки, вцеплялся и не отпускал, пока его не отдёрнут, не оттянут, попутно огрев чем-нибудь тяжёлым по голове. И часа в два ночи Луи просто пришёл к одной единственной мысли. К своему выходу, который теперь был недостижим, но хотя бы понятен. К тому, чего он боялся и хотел больше всего на свете. К самой глупой вещи на свете. К тому, до чего не додумался раньше. - Лучше бы я тебя никогда не любил. И затем удалённый из контактов "Хазза" отразился в душе чем-то верным. Будто бы это то, что должно быть. А вместе с ним, кажется, удалилось и что-то из сердца. Может, он сможет забыть быстрее, чем думал сначала.