.
13 сентября 2016 г., 21:10
Эллисон всегда была частью семьи, так говорил Алек раз за разом, когда его несносная сестрица ревниво хмурила брови и стремилась пожаловаться на девочку с луком, которая виновата была разве что в том, что стала Алеку куда ближе родной крови и плоти.
У Эллисон в волосах пожухлые осенние листья, у Иззи — яркие заколки и ободки, привлекающие внимание своим блеском. Эллисон сжимает губы в тонкую линию при виде безоговорочной красавицы Лайтвуд, подхватывает свой потрепанный временем лук и парочку стрел и покидает Институт, оставляя за собой людей, которые слишком сильно ее ненавидят, и стены, которые слишком много знают.
Под покровом ночи ей дышать свободней, аромат свежей травы и лесной влажности щекотливо окружают ее своей эфемерностью, но горчичными нотками парфюма Изабель, что струится за той сладким удушливым шлейфом, наполнять легкие куда приятнее. Куда роднее.
И глаза. Колдовские, прищуренные, с закипающими слезами в самых уголках безропотной ненавистью и падкой обидой — Арджент хочется самой себе залепить пощечину, лишь бы не видеть той боли, которую натурой чувствует маленькая сестра Алека (и пусть она выше ростом, даже если снимет каблуки, это совсем не исключает того, что травмировать ее нежную душу лишний раз не стоит).
Глупое сердце Эллисон, разбитое вдребезги и опустошенное, пропускает сто двадцать ударов в минуту, стоит ей краем глаза заметить облаченный в черную кожу стройный силуэт. Эллисон собирает себя по кускам каждый вечер, чтобы наутро быть вновь сломанной и с осколками прокуренных чувств в ладонях.
Ей до невроза остались две неполные наносекунды с гарантией на то, что лечение не поможет. Она запахивает плотней края пальто, тянется всем телом к мягкой ткани и часто-часто дышит на замерзшие руки в бесполезной попытке согреться (и согревается, когда слышит стук сердца под чужими рёбрами, что в такт ее собственному).
Арджент совсем не идиотка (чрезвычайно грустная, по-грешному пустая, но не идиотка, нет). Она понимает, что Изабель никогда не взглянет на неё без удручающего презрения, никогда не сожмет ее руку в своей, даже если ей самой станет страшно, никогда не позволит подойти к ней ближе, чем на десять метров (и только в присутствии Алека, чтобы все остались целы и невредимы, конечно).
Кора старого дерева поддается не сразу, не желая оставлять на себе метки неразделенной любви. Простая, почти выцветшая “Э” объединяется с завуалированно-красивой “И” и скрещивается в кривом сердечке. Эллисон проводит пальцем по изгибам собственного творения, а потом делает ровно тридцать шагов назад и старательно целится.
(Если не попадёт — шанс есть, думает Эллисон. И попадает.) .
Первая пущенная стрела — выжги.
Вторая пущенная стрела — отпусти.
Третья пущенная стрела — выдохни.
Но запах гари не способен вытолкнуть из грудной клетки въевшуюся лавандовой пылью Изабель.
