Тот вечер

Говорят, что для того, чтобы следовать пути искренности, нужно жить так, словно ты уже умер.©

Иногда, чтобы забыть, достаточно проделать нехитрый путь пешком от кукурузных полей Индианы до фермерского домика среди прерий, ловя встречный ветер и слушая местное радио. Переключаясь с одной волны на другую, можно услышать отголоски своего прошлого, звуковые сигналы и сирены, эхом отдающиеся в голове. Зловеще ощерившиеся искрящими проводами вышки на горизонте и ветровые генераторы, рассеянные на зелёных холмах, станут на этом нелёгком пути спутниками, что укажут правильную дорогу, и, пока тучи не сгустились над головой, надо закрыть глаза и восстановить свою жизнь по кусочкам, используя для этого имеющиеся ресурсы. Базы данных. Контракты. Пустые гильзы невысказанных слов. Отдалённые звуки выстрелов. Взрывы. Точки на карте. Чей-то громкий крик. Чьё-то бессмысленное оправдание. Засыпая каждую ночь, Джек Моррисон проделывает этот путь бесхитростно и легко в поисках ответов на свои вопросы. В отличие от него, Габриэль Райс не хочет копаться в ошибках прошлого. В черноте пережитых страданий и разрушенных жизней не разглядеть ни ярко-голубого неба, ни ветровых генераторов. Здесь нет изумрудного полога ароматных трав и лабиринтов из стеблей кукурузы. Ступая по расплавленному металлу, он может довольствоваться лишь криками мертвецов и собственной слепой яростью. Никто не покажет, куда идти. Никто не расскажет, что было в прошлом. Любая радиоволна сохраняет кладбищенское молчание. Тот, кого нарекли Жнецом, теперь уже никогда не увидит солнечный свет. Чтобы забыть, ему достаточно закричать и заглушить спрятанную в недрах воспалённого разума боль. Когда они встречаются, оба мира предаются огню. Начало и конец Overwatch, двое мертвецов, поднявшихся из пепла искажёнными архетипами справедливости и смерти. Вокруг могут разрушаться города, трескаться бетонные джунгли Лос-Анджелеса и синим пламенем вспыхивать кукурузные поля Индианы. Для них всё это будет лишь фоновой музыкой, эпичным падением в бездну. — Скажи мне, Райс, почему? — Да разве ты меня послушаешь, упрямый осёл? Ступая по раскалённому песку, Жнец стреляет навскидку, прекрасно зная, что Солдат-76 увернётся. Так уже было. Бесполезно придумывать что-то ещё. — Ты всегда был слаб, Джек. И был занят только своим слепым патриотизмом, не видя реальной проблемы. Голос Габриэля эхом разносится по пустыне, отражаясь от дюн, и рикошетит прямо в голову Моррисона. Он везде, даже выстрелы не в силах заглушить это хриплое рычание, приправленное могильным холодом и искренней ненавистью. Такой искренности от бывшего товарища Джек, признаться, никогда не ощущал. — Мне жаль, Габриэль! — Конечно, тебе жаль… — Жнец иронично усмехнулся, выкинув один дробовик. — И Ане Амари тоже жаль. Это человеческая природа — жалеть о несовершённых поступках. Чтобы добраться до винтовки, Солдату нужно сделать один рывок. Едва пальцы касаются приклада, ботинок Райса вжимает его ладонь в обжигающе горячий песок. — Сколько лет прошло, Джек? Подняв взгляд, Моррисон видит чёрный дым на фоне голубого неба. Такого же, как над кукурузными полями Индианы. Стоит сойти с асфальтированной дороги и углубиться в лабиринты высокой травы, как радиоволна воспоминаний умолкнет, оставив своего слушателя наедине с завывающим ветром и пением лесных пташек. Оказаться бы сейчас там. Верно, Джек? — Охренеть, Моррисон… Все вокруг уроды, один ты — воздушный шарик. Возомнил себя героем нации? Такое избитое клише. Габриэль говорит, шипит сквозь прорези мрачной маски, и давит каблуком сильнее, надеясь услышать хруст сломанных костей. Дуло дробовика грубо упирается в голову Солдата у виска — нажать на курок так же легко, как пройти дорогой мертвецов в мексиканской глуши, давясь сахарной конфетой. Но Райс медлит. — Я просто хочу узнать, почему ты предал Overwatch. Это всё. — Отвечает Моррисон, морщась от брошенного ветром в лицо песка. — Плевать на остальных. — Как интересно ты заговорил. Спустя столько-то лет. Что? Достаточно было сдохнуть, чтобы внезапно задаться этим вопросом? Жнец опускается на одно колено, хватает Солдата за жёсткий воротник и, не отнимая от его головы оружия, ставит на колени. Содрав с Джека визор, Габриэль внимательно смотрит на его лицо, с трудом подавляя рвущийся наружу смех. — Постарел, Джек. — Ты тоже. Оценив шутку, Габриэль поднимается на ноги, забирает винтовку Моррисона и выбрасывает обойму. Под маской не разглядеть, но Джек кожей чувствует улыбку бывшего соратника, она ядовитая и очень неприятная. Если, конечно, у Райса ещё остались губы. — Разве может человек, посвятивший свою жизнь США, просто так отвернуться от своей страны после кровопролитной войны? — нарушает молчание Солдат. — Мы прошли через ад, но, видимо, теперь произошедшее с нами на полях сражений для тебя не имеет значения. Я прав? — Смотря, с какой стороны подойти к этому вопросу. У каждого из нас были свои мотивы. Возьми сейчас любого патриота в заложники, и он уже через час усомнится в избранном правительстве… — парирует Жнец. — Вот ты, например, теперь тоже занимаешься далеко не благотворительностью, верно? Какая досада — наш обожествляемый мальчик-Америка внезапно пустился во все тяжкие! Так и вижу заголовки всех газет. Райс разбивает Солдату нос и носком ботинка отталкивает от себя, удивляясь, что Джек даже не думает сопротивляться. В нём кипит гнев, но он изо всех сил сдерживается, упрямо и смело смотря в безликую маску. — Габриэль. Я не забыл… Тот вечер. Дробовик дрожит в руке Райса, и он склоняет голову к плечу, прислушиваясь к тяжёлому дыханию Моррисона. Стерев кровь с подбородка, Солдат старается дышать через рот, и из-за этого делает паузы, потому как песок скрипит на зубах, а горло сохнет. Но даже в таком состоянии он упрямо поджимает губы и добавляет: — Вечер, когда война закончилась. От кукурузных полей Индианы до бетонных джунглей Лос-Анджелеса в такие моменты подать рукой. Жарким маревом миража вокруг них растворяется пустыня, и перед глазами возникает яркое полотно наслаивающихся друг на друга событий. Конец войны. Конец эпохи. Конец Overwatch. Конец дружбы. Начало… Чего-то иного. Скитаясь в лабиринте из жёстких стеблей кукурузы, Джек закрывает глаза и вспоминает, как поклялся Габриэлю никогда его не бросать. Ступая по расплавленному металлу, Габриэль останавливается, чтобы поднять пустую гильзу и прислушаться к отдалённому гулу пережитого кошмара. Они смотрят друг на друга. Мир вокруг снова в огне. — Мы умерли, Джек. То, что осталось, растащат новые поколения, а мы уже вошли в историю. Баста. Хватит бороться и вспоминать. Ты такой жалкий, что меня тошнит. Чёрный дым окутывает Солдата, и он зажмуривается. Жнец материализуется в нескольких шагах от Моррисона и надрывно смеётся, продолжая: — Я вижу своё будущее в мести, а ты всё ещё живёшь прошлым, как будто бы никто не ставил тебе памятник на кладбище. Оглядись! — Габриэль раскидывает руки и делает глубокий вдох. — Горячая пустыня, приправленная террором. Всё равно что наш мир, задыхающийся от идеалистических мудаков вроде тебя. — Я помню тот вечер! — выкрикивает Моррисон. — Вечер, когда поклялся никогда тебя не оставлять! От каждого слова Джека по спине Габриэля прокатывается волна предательского холода. — Ты меня никогда не слушаешь. Я тебе про одно, а ты мне про другое… — продолжает Солдат, наблюдая за Жнецом с едва заметными жалостью и горечью. — Плевать на остальных. Я нарушил свою клятву, но теперь нуждаюсь в ответах. Нуждаюсь в тебе. — Тогда в этом разговоре нет смысла. Порывисто повернувшись, Райс поднимает дробовик. — Умри. И от песка отражается оглушительный хлопок выстрела. Иногда кажется, что расстояние между ними слишком велико, чтобы в одно мгновение сократиться до жалких сантиметров. Ведь, пешком от Индианы до Лос-Анджелеса так просто не дойти, вооружившись походным рюкзаком. Пока от крови щиплет язык, а спину разрывает болью, следует прошептать заветное «герои никогда не умирают», и мир уходит в крутое пике. Упав однажды, уже не боишься падений. Выбив дробовик из рук Габриэля, Моррисон срывает с него мертвецки-бледную маску, треснувшую после того, как Амари повредила её в драке. Зияющая чернота рассеивается, и усеянное шрамами неузнаваемое лицо Райса искажает гневом даже тогда, когда Джек обнимает его и рычит, уже не задавая глупых вопросов. Ана под маской увидела дьявола, а Моррисон сумел разглядеть за завесой своего друга, который уже никогда его не простит. Да он и себя самого-то простить не в силах. — Почему? Скажи мне, почему? — Потому что ты бесишь меня, Моррисон. Бесплотное тело Жнеца растворяется, проникает чёрно-красной пеленой сквозь пальцы и вместе с пустынным ветром улетает прочь. Оглушённый выстрелом, Джек остаётся один среди обжигающе горячего песка пустыни. Стоя на дороге из крови и расплавленного металла, Габриэль вспоминает тот самый вечер, когда поклялся никогда не отпускать Джека из своих объятий. На пустой гильзе в его руках выгравированы признания и бессмысленные поздравления с окончанием войны. Будь у него возможность сбежать из этой черноты в вечность, он бы даже сейчас непременно забрал Солдата с собой, но тот скорее откусит собственную руку, чем вновь доверится тому, кого, без сомнения, всё ещё любит, противоречиво и слепо. Иногда, чтобы забыть, недостаточно ни пустой дороги, ни душераздирающего крика в тишине. А от кукурузных полей до Лос-Анджелеса можно добраться, едва переступив невидимую черту. Так уже было. Бесполезно придумывать что-то ещё.